Новостная лента

«Подумал, что останусь здесь навсегда…»

21.02.2016

 

20 февраля 2014 года львовянин Василий Галамай получил тяжелое ранение на улице Институтской. Пуля раздробила Василию тазовые кости и повредила внутренние органы (после Майдана он несколько месяцев лечился в Чехии). Выстрел скосил его, когда Галамай – стройный и харизматичный парень с громкоговорителем в руках пытался организовать толпу «майдановцев», чтобы вытащить из-под обстрелов собратьев, которые истекали кровью на противоположной стороне улицы.

 

Пройдет несколько лет, и на судебном заседании адвокаты «беркутовцев» будут пытаться указать суду на то, что Галамай выглядел, как вожак, который организовывал наступление агрессивного наступления, поэтому и был трактован «силовиками» как угроза. На суде Василию показывать на фотографии с того задымленного Майдана: на поясе у него нож и бейсбольная бита, а вот в руках и коктейль Молотова – или же не заворушник?

 

Мы встретились с Василием не только для того, чтобы вспомнить про тот кровавый утро 20 февраля. Но и поговорить: «справедливо ли, что люди, которые в те страшные дни решили ставить свои тела на кон истории, теперь вынуждены оправдываться за собственные поступки?

 

Я БЫЛ ШОКИРОВАН ТЕМ, КАКИМ УВИДЕЛ МАЙДАН

 

– Василий, на прошлой неделе на судебном заседании обнародовали новое видео, которое четко показывает убийц Небесной сотни: на панорамной съемке видно передовой отряд «майдановцев», а перед ними баррикады, за которой стоят «силовики». Вы уже видели это видео?

 

– Я видел очень много видео. 1 декабря я давал свидетельстве в суде. А перед тем еще пересматривал очень большой массив записей во время следственных действий в прокуратуре. Если я не ошибаюсь, то это видео уже было в деле, потому что мне знаком этот ракурс. Съемку вели, кажется, из гостиницы «Украина». Это видео четко показывает, кто стрелял.

 

– Очевидно, что Вы как потерпевший подписывали документ о неразглашении деталей следствия. А все же: как Вы оцениваете направленность расследования? На чем следователи делают упор во время допросов?

 

– Следователи давали дополнительно большой объем материалов, чтобы не только идентифицировать тех, кто стрелял, но и установить обстоятельства гибели или ранения людей, которые были рядом. Объясняли: «Вот этот человек погиб через несколько минут, как была у тебя. Ты видел моменты, обстоятельства?». Важно четко уяснить последовательность, хронологию. У следствия есть достаточно основательные доказательства, результаты экспертиз.

 

– Люди недовольны, что следствие по делу убийств на Майдане движется очень медленно и виновные не наказаны. В прошлом году был скандал, когда управление специальных расследований обвинили в бездействии.

 

– Я не могу так сказать. Я полностью ознакомлен со своим делом: зафиксирован факт ранения, является шар, установлено оружие, установлено человека, которому принадлежало это оружие. То есть я не могу утверждать, что они не работают, потому что все четко выяснено. И очень хорошо для следствия – раз уж такая беда со мной случилась – что пуля осталась в организме. Это позволило провести баллистическую экспертизу.

 

– И следствие знает конкретную фамилию?

 

– Да, есть конкретная фамилия. Это работник «Беркута», который сейчас находится в официальном статусе в России, его отказываются выдавать.

 

– Конфликт вокруг департамента спецрасследований Сергея Горбатюка можно проинтерпретировать и таким образом, что это спор между теми, кто требует быстрого расследования, и теми, кто требует основательного придирчивого следствия. На Ваш взгляд, что важнее?

 

– Мы должны отталкиваться от нескольких факторов. Следственные действия и досудебные расследования имеют свой определенный процессуальный срок. Дело действительно большое. Мы знаем, что сначала управление имело очень много проблем с расследованием: не хватало следователей, не было материальной базы. То как можно говорить, что дело затягивают? Возможно, где-то кто-то саботирует из тех старых кадров, которые остались в прокуратуре или полиции. Возможно, и бывшая милиция, которая собирала доказательства, не слишком тщательно выполняла свою работу. Но надо понимать, что дело должно уйти в суд подготовленной. Надо подать качественный материал, в котором каждый эпизод будет четко расследуемым. От этого будет значительно больше пользы, чем от дела, которое спешно передадут в суд, а она развалится. Я понимаю, что люди хотят наказать виновных. Я также этого хочу.

 

 

– Вы прибыли на Майдан 19 февраля, после первой ночи штурма. Позже участники тех событий вспоминали: «под утро мы уже думали, что будет конец, а тут приехали ребята из Львова». Каким образом Вы добирались до Киева? Много ребят уезжало отсюда, из Львова?

 

– Люди ехали кто как мог. Я знал, что у нас всегда отправляли на Майдан из-под областного совета и от площади Петрушевича. Сразу пошел туда, записался и ждал своей очереди. Приехало несколько бусов, и водитель предложил завезти в Киев. Была компания из семи парней (я их не знал) – меня взяли на свободное место.

 

Когда мы были в Киеве и шли уже на Майдан, то встретили еще одну группу людей. А тогда центр везде был заполнен «тітушками», поэтому мы насторожились. «Ребята, вы куда?» – «На Майдан!» – «О, мы с вами». И мы такой большой колонной зашли на Майдан. На тот момент как раз пылали Профсоюза. Люди были в удручающем состоянии: закіпчені лица, усталость…

 

 

Помня тот Майдан, каким я его оставил (перед этим Василий Галамай приезжал на Майдан в декабре 2013 года и застал тогда первую попытку разгона, – Z), это было не до сравнения. То, что мы увидели – это был Майдан, зауженный к части площади. Вокруг было горящее кольцо – от Дома профсоюзов до памятника основателям Киева и далее до консерватории.

 

Когда мы шли на Майдан, люди удивлялись: «Откуда вы? Мы вас ждали! Спасибо, что приехали!» Действительно, люди искренне надеялись, что приедут единомышленники, которые помогут отстоять идеи Майдана. У меня была смесь впечатлений, по телу «шли мурашки»: я был шокирован тем, каким видел Майдан, но одновременно чувствовал прилив сил, потому что люди стояли и верили.

 

– В прошлый раз, как Вы были на Майдане – имею в виду 11 декабря – в Киеве еще не было стрельбы, не было даже коктейлей Молотова. А тут Вы приезжаете в Киев, и приходится преодолевать внутренний барьер – погружаться в протест, который реально перерос в восстание. Существовал ли для Вас этот барьер?

 

– На самом деле, нет. Мы постоянно наблюдали за Майданом благодаря телевидению и интернету, мы переживали и воспринимали это очень близко. Здесь во Львове мы принимали участие в блокировании частей, собирали помощь и передавали на Киев. А в пиковый момент я уже решил ехать в Киев. И когда я ехал, то понимал, что там происходит. Людей физически хотели смести с Майдана. Мы взрослые люди, поэтому осознавали, что может произойти с любым из нас. Уже были жертвы.

 

Но сказать, что это было легко воспринять, не могу. Не верилось, что такое творится в центре Киева. Народ протестует, выражает свою гражданскую позицию – а государство отвечает насилием. Силовики, огонь, водометы… Было осознание, что это обострение ведет уже к развязке. Или людей выгонят с майдана – или все-таки люди отстоят свое мнение.

 

– Где граница, после которой человек получает право на силовое сопротивление?

 

– Когда к вам относятся хорошо, то и вы будете отвечать тем же: добром, вежливостью, помощью. А здесь большая община людей, которых просто игнорируют, презирают их мнению, которых физически стараюсь убрать, как какой-то хлам, мусор, как опухоль из организма, как пятно с костюма – то соответственно и народ реагирует. Чувствовалось, что точка кипения уже прошли. Политического решения в том не видел уже никто. Так называемая оппозиция – Кличко, Тягнибок, Яценюк – ходила и будто пыталась что-то делать… Но народ уже видел, что это безрезультатно. Люди были шокированы «диктаторскими законами»: ты не имеешь никаких прав – ты уже преступник.

 

На самом деле люди за те несколько месяцев показали, что они готовы ждать. Они готовы были переждать лютые морозы, непогоду, чтобы их мнение услышали. Но власть шла только на обострение.

 

– Вы пересекались с Иваном Бубенчиком?

 

– Не готов вам ответить.

 

– Но знаете, кто это?

 

– Что-то, может, и знакомо. Но должны мне напомнить.

 

– Это человек, который в прошлом году взял на себя ответственность за выстрелы из консерватории.

 

– Нет, не пересекались. Хотя, знаете, как было на Майдане? Солидарность, взаимопомощь, поддержка – много с кем общаешься, а имени даже не знаешь. Ты мог пересечься с человеком, но не знать что потом случилось, какие события происходили? Это немного напоминает прием из кинематографа: показывают группу людей, которые вместе общаются, имеют какие-то дела – а потом у каждого своя линия. Примерно такое было на Майдане: в какой-то момент судьба объединяет всех вместе в одном месте – а дальше ведет в разных направлениях. Кто был на метр рядом от тебя, и его судьба сложилась по-другому.

 

– Кстати были эти заявления Бубенчика? Ибо они свидетельствуют о том, что Майдан тоже имел инструмент эскалации и, соответственно, создают определенную обоснованность в поведении «Беркута». Здесь, возможно, мы имеем противостояние между правдой (потому что со стороны Майдана тоже стреляли, и в рядах «силовиков» тоже были погибшие от огнестрельного оружия) и справедливостью (потому справедливо будет наказать «беркутовцев», хотя в то же время эта правда с выстрелами дает им возможность оправдываться).

 

– Решение суда должно быть законным и справедливым. Задача суда – установить правду и объявить справедливый приговор. Относительно поведения персоналий, то есть разные люди и разные действия. Даже на Майдане случались, наверное, отрицательные вещи (недоразумения, конфликты, еще что-то), ибо все мы разные люди.

 

Если был факт, и он его подтвердил… Каждый отвечает за собственные действия. Он считал в тот момент, что правильно поступает. Потому что – согласитесь – никто не знал, ни что будет через час, ни что будет потом. Осуждать или оправдывать его я не буду. Я полностью ответственен за собственные действия. И вообще считаю, что в экстремальных ситуациях я в основном действую правильно. А кто как действует – не чувствую себя вправе давать свою оценку.

 

– Мое субъективное впечатление: чем больше времени проходит, то панорамніше мы можем посмотреть на события Майдана, оценить причины и последствия, но в то же время мы отдаляемся от того эмоционального момента, когда человек решает, как ей поступать дальше. В этом конкретном случае мы понимаем, что если бы не эти выстрелы, то не было бы бегства «силовиков» с Майдана. С другой стороны: если бы «майдановцы» не бросились на освобожденную улицу Институтскую, то, возможно, не было бы расстрелов…

 

– Как установило следствие, погибшие были и после того, как произошел расстрел в верхушке улице Институтской. Кроме того, погибшие были и ближе к центру майдана. Поэтому даже если бы люди остались на площади, то вряд ли это их («силовиков») бы сдержало. Они стали возле Октябрьского дворца и просто начали с холма стрелять, бросать гранаты. Я не сомневаюсь, что жертв было не избежать. Они имели оружие, они привезли бронированную технику – трудно себе все это представить в отношении людей, которые стояли с камнями, с палками… Осенью все начиналось с мирной акции на открытом майдане. Пришел спецподразделение – всех побил.

 

– Как происходил отход «силовиков»? Начало «всасывать» людей туда на освобожденную часть улицы?

 

– По ту сторону стояли люди военные. У них все четко, без приказа они не действуют. Возможно, такой приказ (на отступление, – Z) был. По крайней мере их уход был равномерным.

 

– Не паническим?

 

– Да, они двигались резво, но паники не было. На службе отрабатывают такие действия, потому, как на меня, это был спланированный уход. Они шли под прикрытием водометов. И когда войска отошли, а водометы отъехали, то люди начали бежать выше. Что их туда влекло? Люди пытались занять свои старые позиции, чтобы в первую очередь обезопасить себя и выйти на старые границы Майдана. А кроме того, люди уже не имели, где жить – хотели вновь занять Октябрьский дворец.

 

Я думаю, каждый понимал, что противостояние продолжается. Все понимали, что нам надо восстановить периметр. На тот момент уже раздавались выстрелы. Не могу сказать, что происходило на самой Институтской, потому что я был на мосту. Я пытался разжечь резиновые шины, чтобы устроить дымовую завесу, сделать нам защиту.

 

– Тот мост ведет к лестнице под Октябрьским дворцом. Вы еще увидели там людей с желтыми повязками?

 

– Да, как раз тогда они стреляли. Я присел за бочку, чтобы меня не увидели. Мост был не на одном уровне с ними, а даже немного со спины. «Ну все, – думаю, – сейчас они вернутся на несколько градусов и я здесь останусь навсегда». Но, слава Богу, за несколько минут нам с ребятами удалось создать черную завесу. А люди шли дальше.

 

– В какой момент Вас ранили?

 

– Мы стояли слева, как идти вверх по Институтской, и пытались построить баррикаду из щитов, чтобы вытаскивать раненых с той стороны. Потому что я видел, что все выстрелы, все ранения – дело. Я говорю: «Давайте тащить их сюда! А не спускаться под огнем». Какой-то мужчина подбежал и дал мне громкоговоритель, чтобы я мог управлять нашими действиями. И тогда уже меня ранили.

 

– Как Вы оцениваете ход судебного процесса? Какое впечатление на Вас произвел судья, присяжные?

 

– По моему мнению, судья является достаточно объективным. Он внимательно слушал мои показания, давал полностью высказаться стороне защиты. Там три адвоката – поверьте, это, как говорят, акулы в своем деле. Каждое твое слово могут использовать, перекрутить на защиту своих подзащитных. Пытались сделать из меня виновника, преступника, который спровоцировал действия «Беркута». Они утверждали, что у меня был огромный нож, дословно – «тесак»…

 

– В их понимании этот нож, как и деревянная палка, были признаком агрессивных намерений…

 

– Я им ответил, для чего мне был нужен нож. Еду, которую я привез с собой на Майдан, я должен для себя приготовить. Я не прятался от этого. Когда упорядочил все эти файлы, фотоматериалы, то в первую очередь показывал на судебном заседании именно эти фотографии. Этот нож был на паскові. У меня и бита была на пасху. Я ни разу не прикоснулся ни к ножу, ни к бить – это видно на всех материалах.

 

– А если бы пришлось?

 

– Ну, знаете, есть такое понятие как самозащита. Когда твоему здоровью и жизни что-то угрожает, ты имеешь право защищаться. Если на тебя нападают с топором, ты можешь защититься равноценными средствами. Конечно, когда на тебя идут с кулаками, то ты не будешь использовать нож. Самозащита должна быть равноценным по степени угрозы.

 

– Как вы воспринимаете ситуацию, что людям, которые в те дни взяли на себя ответственность за судьбу страны, которые преодолели страх и перевернули важную страницу в истории, сейчас приходится оправдываться перед следствием, перед судом, а шире – и перед обществом, за свои тогдашние действия, за эти бить, коктейли Молотова и куски брусчатки? Вы чувствуете это давление?

 

– Да, чувствуется. Это была четкая позиция защиты [подсудимых], что именно люди спровоцировали конфликт, и не правоохранители были виновниками. И это, знаете, не то что угнетает. Это даже унижает, что тебя хотят сделать виновным не только в том, что с тобой случилось, но и во всем процессе. Что будто ты спровоцировал всех «силовиков» использовать оружие против тебя и против остальных. Это действительно не очень приятно. Но мы должны понимать, что это судебный процесс, и сторона защиты будет использовать все возможности, чтобы очернить свидетелей. Поверьте, трудно было давать показания. К тому же, мне после ранений очень трудно стоять на месте. Этот физический дискомфорт плюс такое моральное давление – они на этом играют и пытаются вывести человека из себя. А я держался, потому что хотел внести свою лепту в следствие. Столько времени уже прошло… Я надеюсь, что виновные действительно будут наказаны. Не только исполнители, а все.

 

Беседовал Владимир СИМАКОВ

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика