Новостная лента

Польша на МАЧ 2016: «ключи» от неизвестного

17.09.2015

 

Перед лицом ухудшающихся новостей с польско-украинского пограничья (и абстрактного «пограничья идей», и вполне конкретного, географического) остается вновь лелеять надежду, что литература может быть хоть каким-то противовесом агрессивной ізоляціоністській риторике политиков и «гражданских» популистов, готовых одним махом разрушить (все еще не достроен) мост примирения и согласия, который десятилетиями возводимый кирпич за кирпичом.

 

А польско-украинские литературные взаимоотношения – это взаимоотношения особые. Украина – это рядом с Чехией и Германией, страна, в которой переводится больше всего польской литературы в мире: по приблизительной оценке, за время независимости у нас получилось более двухсот художественных переводов с польского. Похожим, хотя, к сожалению, количественно соответствует, есть движение в противоположную сторону: больше всего в мире украинскую литературу переводят именно на польскую, к тому же польский перевод для многих авторов является трамплином к следующим – немецкого, английского и тому подобное.

 

Кароль Малишевский. Фото: culture.pl

 

Казалось бы, при таком положении вещей наши знания о литературе друг друга должны были бы быть довольно глубокими. Но, к сожалению, это не так; даже литературно «искушенные» украинцы (проверено!) преимущественно могут назвать не больше 3-4 фамилий польских авторов, вырванных из любого контекста. «Прекрасно!» – скажет специалист из литературы, скажем, норвежской или турецкой. «Плохо!» – скажет полоніст, несмотря на то, как тесно наши литературы переплетены исторически и тематически.

 

Эти несколько известных фамилий – то обычно кто-то из абсолютных классиков (Адам Мицкевич, Юлиуш Словацкий, Генрик Сенкевич), кто-то из поэтического канона ХХ века (Чеслав Милош, Вислава Шимборска, Збигнев Герберт). Остальные более-менее известных у нас авторов распределяются четко по предпочтениям: ценители прозы «высокой полки» знают Анджея Стасюка, Ольґу Токарчук, Яцека Денеля; поклонники детектива читают заслуженно спопуляризованих у нас Марека Краевского и Зигмунта Мілошевського; любители science fiction традиционно ценят Станислава Лема, адепты фэнтези – Анджея Сапковского. Благодаря усилиям целой плеяды переводчиков и исследователей культовым (правда, в чрезвычайно узких кругах) стал «дрогобычский затворник» Бруно Шульц. Любители художественного репортажа читают Ришарда Капусцінського, Мариуша Щиґела и Витольда Шабловського. Отдельную, несколько зависшее в вакууме, группу составляют фаны откровенных «попсовиков» Януша Леона Вишневского и Катажины Грохоли.

 

Зато куда-то «проваливаются» в сознании украинской читательской аудитории и отдельные архиважные фигуры польского литературного канона, и целые литературные явления. Среди первых, например, – революционер, пересмешник и критик всяческих культурных закостенілостей Витольд Ґомбрович (и это несмотря на три изданные у нас романы и трехтомный дневник; правда, два из этих изданий – романы «Транс-Атлантик» и «Порнография» – вышли совсем недавно, поэтому есть еще надежда). Среди них – также великий экспериментатор Станислав-Іґнацій Виткевич и блестящий іроніст Славомир Мрожек. А среди течений и явлений… Тут как раз время подробнее поговорить о польских участников нынешнего Месяца авторских чтений, потому что почти каждый из них является своеобразным «ключом» к малоизвестному у нас массива современной польской литературы.

 

Для польской поэзии 1989 год, год краха коммунистического режима, стал глубинным сломом: наступления официальной свободы с дня на день сделало неактуальной систему идей (этих, по словам поэта Марцина Светлицкого, «водянистых субститутов крови»), на которых держалась литература на протяжении предыдущих десятилетий; к тому же упало как официальное, так и оппозиционное идеологическое крыло. Наступил «ад свободы», в котором польской поэзии, которая была традиционно,еще со времен романтизма, преимущественно нацеленной на коллективный долг, пришлось искать индивидуальные замеры. Места, вещи, детали, ежедневные наблюдения, привычки, «необязательное» обыденное говорение и маргинальные ситуации – все это становится для поэзии новым материалом, который она кладет на метафизическое полотно. Некоторые из тогдашних дебютантов, которых сегодня называют по-разному – «о’гаристами» (от фамилии американского поэта Фрэнка О’Гари, который стал для этих поэтов «образцом стиля»), «персоністами» (от названия культивируемой О’Гарою манеры письма) или просто «варварами» (от названия культовой антологии поэзии ранних 90-х), уже немного известный в Украине, как упоминавшийся Марцин Свєтліцький или Яцек Подсядло.

 

Кароль Малишевский – гость Месяца авторских чтений – новое для нас имя, что не слишком удивительно. Он является скорее наблюдателем, который находится несколько в тени, за спинами главных действующих лиц на польский поэтической сцене. Его в шутку называют человеком, который «читает все поэтические сборники»; его эрудиция в области современной польской поэзии – уникальная. Но речь идет не только о холодной эрудицию: Малишевский культивирует то, что сам называет «емпатичною» критикой; заключается она в построении эмоциональной связи критика с автором, когда автор – и сам стих – отнюдь не являются объектами критики, а равноценными субъектами; когда критика – это партнерский диалог. То, что Малишевский является одним из самых интересных польских литературных критиков, доказывает хотя бы тот факт, что его книга «Распылены голоса» была номинирована на самую престижную польскую литературную премию Nike (что довольно редко для этого жанра).

 

Впрочем, Малишевский является «ключом» к современной польской поэзии не только как критик. Он и сам – интересный поэт, который хотя и не принадлежал непосредственно к «варварам» то бишь «о’гаристів» – ярко иллюстрирует своими стихами радикальное «уприватнення» польской поэзии на рубеже 80-х и 90-х. Его поэтическое «место» – это периферия, пригород, заброшенные дворы и колеи, а «время» – обыденность, «серый октябрь», скучные полудню. Как и у большинства поэтов-«персоністів», весь этот подчеркнуто заурядный антураж в ключевые мгновения становится сценой, на которой происходит метафизическое.

 

Лукаш Орбітовський. Фото: polityka.pl

 

«Ключом» к особому, практически не присутствующего в украинской литературе явления, есть еще один польский участник Месяца авторских чтений, Лукаш Орбітовський. Он – автор прозы ужасов, которую иногда причисляют к фантастике, иногда считают совершенно отдельным жанром. То, что проза ужасов как жанр не представлена в украинской литературе, не означает, что она не является частью «львовского текста»: в межвоенные годы в нашем городе творил замечательный польскоязычный автор страшных фантастических рассказов Стефан Грабинский, чьим последователем определенной степени является Орбітовський.

 

Среди своих литературных образцов Орбітовський – хоть и с определенной осторожностью – называет Стивена Кинга, который, по его словам, «сотворил его воображение». По его же признанию, он позаимствовал у Кинга и определенный метод – создание атмосферы непостижимого ужаса с помощью конкретной бытовой детали и нарочито «обычной» сценографии. Так, место действия одного из самых известных романов ужасов Лукаша Орбітовського – «Теряю тепло» – это обычные польские спальные районы, а Зло в своей чистой ипостаси проявляется в мелком мире клерков, дворовой молодежи и периферийных неудачников. Похоже построенные и его романы «Святой Вроцлав» и «Призраки».

 

Но Орбітовський – это не только хоррор. В последние годы мистика и ужас становятся в его прозе только атрибутом, давая место глубокому психологическому (точнее говоря,поколіннєво-психологическом) анализу. Роман «Счастливая земля» – это биография поколения, рожденного в поздних 1970-х, которое провалилось в щель между посткомунізмом и развитым капитализмом, между большими надеждами 90-х и ничтожными свершениями 2000-х. А самая успешная книга этого автора, за которую он в прошлом году получил премию «Паспорт „Политики”» – «Другая душа», имеет ли вообще уголовное подоплеку: она является «психологическим расследованием» реального дела о двойном убийстве с совершенно непонятными мотивами. Ужас метафизический, абстрактный постепенно превращается в Орбітовського на социальный ужас – что страшнее? Кажется, автор не оставляет нам сомнений.

 

Сильвия Хутник. Фото: bookinstitute.pl

 

Что открывает нам следующая участница чтений – Сильвия Хутник? Она является «ключом» к той течения современной польской литературы, которая почему-то почти не представлена в украинских переводах, – это феминистическая проза. Конечно, кто-то вспомнит украинские переводы одной из важнейших польских феминисток 90-х Мануели Ґретковської, но надо понимать, что с тех пор феминистическая литература в Польше сделала огромный шаг вперед. Помимо культурной «реабилитации» женской телесности, кроме уже неплохо проработанной в литературе проблемы гендера, появляются новые непростые темы: домашнее насилие, психологическая травма из-за потери новорожденного ребенка (Юстина Барґельська), анорексия и другие последствия общественного (в частности, семейного) давления на женщину в период созревания (Марта Сирвід, Лилиана Герметц). Сильвия Хутник, которая является не только писательницей и общественной активисткой, но и городским гидом по Варшаве – нашла свой особый угол видения женских проблем: она словно вынимает их из тесных «домашних» декораций, вписывая в социальный ландшафт города и контекст польской национальной истории. Ее громкий дебютный роман «Карманный атлас женщин» – это галерея женских образов одной варшавской улицы, которая одновременно становится широким общественным срезом, который обнажает стереотипы, замалчиваемое нетерпимость и дискриминацию. А роман «Кроха» (который вызвал еще более широкую общественную дискуссию, которая не помешала бы и нам) – прежде всего о том, как родители «обтесывают» детей согласно лекалам традиционной национальной исторической повествования с ее милитаризмом, культом героев, ґлорифікацією страдания и смерти.

 

Губерт Клімко-Добжанецький на МАЧ в Львове, модерировала Галина Крук. Фото Назария Пархомика.

 

Четвертый участник Месяца авторских чтений – Губерт Клімко-Добжанецький – является «ключом» прежде всего к самому себе; он – выразительный экзот в польской литературе. Его непоседливый дух не позволяет ему полностью в нее влиться, он все время находится где-то наружу, как вечный путешественник удивительным пространством.

 

В юности он был панком, которого исключили из лицея, потом – послушником в ордене отцов-паллотинов; в конце уехал в Рейкьявик, где изучал исландскую филологию и параллельно работал – в частности, опекуном в доме для людей преклонного возраста. Эту работу он написал повесть «Дом Розы», изданную впоследствии под одной обложкой с еще одним «исландским» текстом, «Крісувік», в котором рассказывается простая история рыбака на фоне любви, проминання и смерти. Клімко-Добжанецький – продуктивный автор, на чьем счету уже двенадцать книг. Большинство из них написаны на автобиографическом материале, который, как известно, со временем исчерпывается и угрожает писателю самоповторами, но, кажется, такой биографии, как у Клімка-Добжанецького, хватило бы на нескольких авторов.

 

Петр Пазінський на чтениях во Львове. Фото Константина Гончара, Фотоагентство LUFA

 

Пятый участник – Петр Пазінський – личность гораздо академічніша, чем Клімко-Добжанецький. Он – философ по образованию, доктор литературоведения, а ныне – главный редактор еврейского журнала «Мидраш», открывает еще почти не известную у нас (несмотря переводы Бруно Шульца, Генрика Ґринберґа и Юлиана Стрыйковского) еврейскую тему в польской литературе. Его дебютный роман «Пансионат», за который он получил престижную Европейскую литературную награду и был номинирован на литературную премию «Nike», является путешествием вглубь памяти – щемящей собственной и травматического семейной: герой посещает еврейский пансионат, до которого в детстве водила его бабушка, и почти физически ощущает там присутствие тревожных духов прошлого.

 

Михал Ольшевский во Львове во время Месяца авторских чтений. Фото Константина Гончара,Фотоагентство LUFA

 

Наконец, Михал Ольшевский относится к все еще немногочисленного у нас племени художественных репортажистів. Его репортерский метод заключается не в путешествиях в далеких экзотических стран или изыскании сенсационных сюжетов: самая известная репортажная книга Ольшевского «Хвалите луга в цветах» – это путешествие провинциальной Польшей начала ХХІ века с ее периферийным спокойствием, монотонностью и безнадежностью, забавными условностями, любовью и нежностью. Здесь оказываются еще никогда не описаны персонажи, никогда не рассказаны трогательные истории. Держится Ольшевский любимой провинциальной топографии и в своей новейшей сборнике репортажей «Лучшие ботинки в мире». Я написал «топографии», но на самом деле важными здесь оказываются не места, а люди – как священник, который на новой приходы из своего дома вынужден видеть незашторенные окна многоквартирного дома напротив, и с чувством определенной неловкости, и против собственной воли узнает много нового о человеческих жизнях. Много здесь и неудобных, трудных тем: и среди католического духовенства, и современная жизнь бывших узников нацистских концлагерей, которые дотлевающие в забвении.

 

Что же, ключи вам в руки! Даже за такой показной количества переводов, контактов, обзоров и рецензий в «доме» польской литературы остается много потаенных и не очень комнат, в которых мы до сих пор не бывали.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика