Новостная лента

Постправда и постчеловечество

03.04.2016

ПОСТПРАВДА КАК ФАКТОР СИМУЛЯТИВНОЙ ДЕКОНСТРУКЦИИ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО И КУЛЬТУРНОГО ПОРЯДКА В ИНФОРМАЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ

 

 

Мы живем в эпоху, которая не имеет аналогов в предыдущей истории человечества. Анализ технологического и информационного прогресса (хотя слово «прогресс» здесь неуместно; «взрыв» – вот корректный термин), который мир переживает в ХХІ ст., уже не оставляет сомнений в том, что мы стоим на пороге совершенно нового этапа антропо — социо — и техногенеза. В прошлом человечеству потребовались тысячелетия, чтобы создать любую техническую новацию, например колесо или плуг. Но дальше прогресс начал ускоряться. В течение XVIII-XIX вв. паровой двигатель трансформировал аграрное общество в индустриальное, а в ХХ века. произошел колоссальный научно-технический скачок. В ХХІ ст. темп прогресса ускорился настолько, что радикальные новации, которые трансформируют жизнь человека, меняют способы взаимодействия индивидов, изменяющие лицо планеты, происходят непосредственно на наших глазах. Биологи, например, говорят, что мы живем в эпоху шестого великого вымирания. Чего-то подобного на планете не было со времен динозавров. А геологи говорят, что человечество уже оставило свой след в геологических структурах планеты в виде радиоактивных изотопов и пластикового мусора. Если кривую техно-информационных изменений продолжить дальше в будущее, то их темп ожидаемо пойдет на месяцы, недели, дни, часы. Момент, когда прогресс станет настолько стремительным, что человеческое сознание потеряет способность его понимать, американский футуролог Рэймонд Курцвейл назвал «технологической сингулярностью». По некоторым прогнозам, этот момент может наступить уже между 2030 и 2040 гг. Термин «сингулярность» Курцвейл позаимствовал из космологии, в которой он означает момент большого взрыва. Физики не знают, что предшествовало космологічній сингулярности, а футурологи не имеют понятия, что произойдет с миром после технологической сингулярности. Один из возможных прогнозов заключается в том, что человечество станет постлюдством – невероятно сложной кибернетической сетью, в которой компьютеры станут одним целым с человеческим телом и умом.

 

Вычислительные возможности суперкомпьютеров также развиваются стремительными темпами. Рекордсмен среди них – китайский суперкомпьютер «Тайху» – имеет мощность 93 петафлопс, то есть осуществляет 93 квадриллиона вычислительных операций за секунду. Корпорация IBM, однако, объявила, что уже в этом году планирует завершить создание первого функционального квантового компьютера, квантовые компьютеры обещают превзойти цифровые примерно так же, как последние деревянные счеты.

 

О информационный взрыв, который сегодня происходит в мире, свидетельствуют следующие цифры. Количество информации, которую производит человечество, с каждым годом удваивается. Это означает, что в 2016 г. оно произвело информации больше, чем за всю свою предыдущую историю. Эксперты ожидают, что уже через десять лет в мире будет 150 млрд. интернет-сенсоров, то есть в двадцать раз больше, чем прогнозируемое количество людей на Земле. Не только ноутбуки и смартфоны, но и автомобили, бытовая техника, объекты инфраструктуры и даже одежду обмениваться между собой потоками данных и получат приставку «smart», как «smarthouse» (умный дом) «smartcity» (умный город). Развитие технологии Интернета вещей (Internet-of-Things) в итоге приведет к появлению целого универсума таких «умных» физических объектов. Можно только гадать, как это изменит пространство жизнедеятельности человека и ее взаимодействие с внешним миром. Впрочем, ясно одно: самые смелые прогнозы фантастов становятся реальностью. В 1950-е в цикле рассказов «Я, робот» писатель-фантаст Айзек Азимов сформулировал «три закона робототехники» или правила этики для роботов:

1. Робот не должен вредить человеку – ни напрямую, ни через свое бездействие;

2. Робот должен выполнять все приказы человека, кроме тех, которые противоречат первому закону;

3. Робот должен заботиться о собственной безопасности и самосохранения, если это не противоречит первому или второму закону.

Корпорация Google, которая разрабатывает проект самоуправляемого автомобиля (когда такой автомобиль попадает в ситуацию ДТП, он должен принять «этический» решения), создала программу для него на основе «трех законов робототехники» Айзека Азимова, является наглядным примером того, как осуществляют прогнозы научных фантастов. Интересно, что в этом же произведении писатель описал ситуации, когда «три закона робототехники» по каким-то причинам нарушены и работы вышли из-под контроля человека. И такие сценарии, надо сказать, все меньше и меньше напоминают фантастические видения.

 

Цифра «150 млрд. интернет-сенсоров» интересна тем, что 150 млрд. – это приблизительное количество нейронов в человеческом мозге. Законы статистической физики заключаются в том, что в системах с высоким уровнем сложности появляются неожиданные свойства. Один из основателей научного анализа таких систем, лауреат Нобелевской премии Филип Андерсон, назвал программную статью в этой области «More is different» («Больше значит иначе»). Известны, в частности, такие их свойства, как самоорганизация – рождение порядка из хаоса – и эмерджентность-появление у системы новых свойств, которые нетождественны со свойствами ее отдельных элементов. Не является такой уж невероятной мысль, что эти 150 млрд. Интернет-сенсоров смогут породить нечто вроде коллективного кібермозку? И есть ли гарантия, что все мысли этого кібермозку будут направлены только на благо своего создателя – человека?

 

Искусственный интеллект сейчас развивается бешеными темпами. В 1997 г. шахматная программа DeepBlue в шести партиях обыграла чемпиона мира Гарри Каспарова. Победа DeepBlue стала возможной прежде всего благодаря грубой вычислительной мощности. Скептики тогда говорили, что искусственный интеллект никогда не сравнится с человеком в выполнении заданий, которые требуют творческого мышления, интуиции, воображения. Но даже это сегодня меняется. Благодаря технологии «Глубокого обучения» (Deep Learning) компьютеры анализируют различные аспекты человеческой деятельности и учатся мыслить так, как люди. В 2016 г. программа AlphaGo победила мирового чемпиона по игре в го Ли Седола. В отличие от шахмат, го требует не только аналитического мышления, но и знания психологии, поэтому считалось, что искусственный интеллект никогда не сыграет в эту игру лучше человека. А уже в этом году другая компьютерная программа победила профессиональных игроков в покер, который, как известно, требует блефа и распознавания скрытых эмоций. По прогнозам экспертов, начиная с 2020-х гг. работы будут превосходить людей и в других сферах деятельности. В конце концов, не останется такого занятия, которое они не смогли бы выполнять лучше, чем люди.

 

Какие последствия тотальной компьютеризации и информатизации современного общества? Даже самый смелый полет воображения не в состоянии объять их всех. Я бы хотел сосредоточить внимание лишь на политическом аспекте этой проблемы. О нем можно мыслить, как минимум, в двух ключевых направлениях.

 

Первый касается взаимодействия в триаде «общество – власть – технологии». Прогноз, о котором говорят уже не только писатели-фантасты, но и такие авторитеты в сфере цифровых технологий, как Илон Маск, Ричард Брэнсон и Билл Гейтс, заключается в том, что мировая информационная сеть – творение человеческих рук – может выйти из-под контроля человека и поработить самого человека. По их словам, это даже большая угроза для человечества, чем ядерное оружие. Если информационный взрыв и развитие компьютерных технологий будет происходить неконтролируемо, то не исключен сценарий, что искусственный разум, который вероятно создадут 150 млрд. взаимосвязанных интернет-устройств, сможет представить себя чем-то высшим, чем «слабый» интеллект обычного человека. Авторы статьи в издании «Scientific American» «демократия переживет Big Data и искусственный интеллект?» спрашивают: хотели бы вы поменять наших несовершенных политиков на безгранично умную, информированное, неподкупную и беспристрастную машину? Если ответ утвердительный, то авторы призывают вспомнить эссе Иммануила Канта «Что такое Просвещение?», написанное еще в 1784 г. «Просвещение, – писал философ, – это выход человека из ситуации собственной незрелости, в котором он находится по собственной вине. Незрелость – это неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого». Отказ человека жить своим, пусть и несовершенным разумом, по сути, означает наступление цифрового неофеодализма. И если такая безгранично умная машина получит власть, то она вернет ее обратно? В XIX века. Карл Маркс, говоря о капитале, утверждал, что человек создал его для того, чтобы он служил ее потребностям, но капитал поработил человека, и она сама стала служить ему вместо того, чтобы он служил ей. Или может какой-то философ уже в XXI веке. написать то именно про мировую информационную сеть? И будет ли в этой теории место для революции?

 

Сценарий восстание роботов и захват ими власти имеет под собой научную основу, но все еще кажется чем-то далеким и маловероятным. Впрочем, информатизация уже сегодня имеет вполне реальные последствия для контроля над людьми, которые состоят в том, что политики как в авторитарных, так и демократических странах используют цифровые сети для сбора данных о гражданах и контроля за их поведением. Автор книги «Темная сторона сети», белорусский диссидент Євґеній Морозов пишет, что Интернет создал цифровой паноптикум и знает все обо всех даже больше, чем Старший Брат из романа Джорджа Оруэлла «1984». Китай и Сингапур с этой точки зрения стали идеальными примерами так называемого «data-сontrolled society – общества, контролируемого данным. Власть в этих странах вводит так называемые «citizen score» (электронные досье) на каждого пользователя поисковых систем и социальных медиа. Электронные досье включают мониторинг поисковых запросов, переписки в электронной почте и социальных сетях (по анализу ключевых слов можно определить уровень и частоту «думкозлочину»), контактов, с которыми пользователь общается или просто следит, постов, которые он «лайкає» и т. д. На основе этих показателей власти определяет, насколько он «добропорядочный» гражданин, от чего зависит, скажем, возможность занять определенную должность, получить визу, кредит, образование и тому подобное.

 

Опыт использования информационных технологий для контроля за обществом поставили себе на службу не только авторитарные, но и демократические страны. Среди правительств в ряде стран приобретает популярность практика наджінґу («nudging» —підштовування). Наджінґ – это не пропаганда и не законодательная регуляция, а создание такого психоэмоционального фона, который заставляет индивида будто свободно избрать определенную линию поведения. Наджінґ включает, в частности, манипуляцию с лентой новостей в Facebook или результатами, которые появляются в поисковых системах. В Великобритании с помощью наджінґу удалось достичь успехов в борьбе с курением и распространением венерических заболеваний среди подростков через незащищенный. Если цель таких кампаний благородная, то средства не могут не вызывать вопросов. Ведь, по сути, речь идет о «либеральный патернализм», когда государство само решает, что является благом для ее граждан и руководит их поведением.

 

90% переходов на сайты происходит с первой страницы поисковых результатов, а половина – из первых двух ссылок. Информация, которую получает индивид, следовательно, значительно зависит от результатов, которые ему выдаст поисковик на первой странице. Вмешательство в эти результаты создает колоссальные возможности для манипуляций. Подтверждением этого служит социальный эксперимент, который провели в Индии в 2014 г.: гражданам, которые не определились, за кого из трех партийных лидеров проголосовать – Нарендру Моди, Арвінда Кеджривала и Рахула Ганди, – предложили поискать о них информацию в Интернете. Участники эксперимента не знали, что ленту с результатами настроили так, чтобы одна группа получила сначала положительную информацию о Моде, а негативную позже. То же самое сделали с другими кандидатами для других групп. Как оказалось, только первая страница поисковых запросов может добавить кандидату вплоть до 20% поддержки среди избирателей, которые не определились.

 

Многие люди возлагают большие надежды на информационные технологии как средства достижения демократии, мира и стабильности в мире. В знаменитой рекламе компьютера «Макинтош» 1984 г. было сказано, что именно благодаря компьютерам 1984-ый не стал оруэлловским «1984». Однако сами по себе технологии не являются фактором нравственного и социального прогресса человечества. Такие же надежды, которые в прошлом возлагали на паровой или дизельный двигатель, радио и телеграф, сегодня возлагают на Интернет. Эти технологии, однако, не только не предотвратили катастрофы человечества в ХХ в. но и в значительной степени позволили их приблизить. Тоталитаризм, по мнению Ханны Арендт, – это феномен сугубо индустриального общества. Нацистские фабрики смерти функционировали очень подобно конвейерной линии сборки автомобилей Генри Форда. Винтовки и пулеметы, огнеметы и боевые отравляющие газы, танки и самолеты, – все то, без чего невозможно себе представить дегуманізуючу мясорубку Первой мировой войны, является продуктом научно-технического прогресса. А новые средства коммуникации, в частности кино и радио, были использованы как средства промывания мозгов и массовой пропаганды. Развитие науки, начиная с XVII века., породил сцієнтизм – мировоззрение, согласно которому общество трактуется как материя, которой можно управлять на научных законах. В годы Французской революции это убеждение легло в основу Якобинской диктатуры – первого в истории прообраза тоталитарного общества, а впоследствии было продлено в коммунистических экспериментах ХХ века.

 

Горький опыт первой половины ХХ века., казалось, должен был предостеречь от повторения таких ужасов. Хотя ценности свободы, достоинства, справедливости, демократии и плюрализма имеют давнюю историю, глобально-значимым идеалом они стали лишь после Второй мировой войны. Сегодня мы становимся свидетелями очень опасных тенденций. Язык ненависти, предубеждений и дискриминации звучит из уст лидера сильнейшей и наиболее развитой страны мира, возвращая себе статус легитимного и приемлемого дискурса. Радикалы и правые популисты возглавляют политические рейтинги в странах Западной Европы. Ультраконсервативные правительства ведут крестовый поход против либеральных ценностей в Центрально-Восточной Европе. Экстремисты и религиозные фундаменталисты становятся ведущей силой на руинах государственности в странах Ближнего Востока. Пещерные эмоции характеризуют поведение уже не единичных маргиналов, а больших групп избирателей, которые вполне могут сменить власть в стране. Людей, которые верят в различные виды теории заговора, в то, что миром управляют рептилоиды и инопланетяне, что с помощью вакцинаций правительство заражает детей аутизмом, что Барак Обама не родился в США (и, вообще, он коммунист и сатанист, который хочет уничтожить Америку), что высадки на Луну не было, что теракты 11 сентября организовали власти, чтобы перекроить мировой порядок, что наука и теория эволюции – выдумки масонов, которые хотят подорвать религию, становится опасная критическая масса. Дискуссии с носителями подобных убеждений не имеют смысла, их невозможно убедить в обратном. Факты и аргументы, которые вы приводите, они либо отвергают, либо интерпретируют в свете своих первоначальных убеждений. Идеи, которые я назвал, для них есть безусловно правдивыми так же, как для верующего являются правдивыми слова священных текстов его религии. Эти люди не живут в мире правды. Новейший феномен, который появляется прямо на наших глазах, носит название постправди.

 

Слово «постправда» стало широкоизвестным в 2016 г., когда Оксфордский словарь английского языка выбрал его «словом года». Оно, однако, имеет более давнюю историю. Впервые этот термин появился в эссе сербско-американского драматурга Стива Тесіча о войне в Персидском заливе. В 2004 г. Ральф Кейс ввел термин «Эра постправди», который описал в одноименной книге. В том же 2004 г. Колин Крауз ввел термин «постдемократія» – модель политики, в которой выборы существуют и действительно могут сменить власть, но предвыборные дебаты являются спектаклем, срежиссированным политтехнологами и экспертами по PR (о каком народовластии речь уже не идет). Настоящий взрыв в использование термина «постправда» состоялся в прошлом году, когда частота его публичного употребления выросла на 2000%.

 

По определению Оксфордского словаря, постправда – это понятие, которое «касается условий, при которых объективные факты менее значимы при формировании общественного мнения, чем обращение к эмоциям и личных взглядов». А в интерпретации аналитиков BBC постправда описывает «эпоху развития массовых коммуникаций, когда истина перестает быть принципиально важным». В 2016 г. эксперты активно начали говорить о постправду сначала во время Brexit. Сторонники Brexit проводили кампанию VoteLeave, одним из ключевых лозунгов которой был тезис, что членство Британии в ЕС стоит 350 млн. фунтов в неделю. Несмотря на то, что эта цифра была абсолютно необоснованной и многократно опровергали в влиятельных британских СМИ, агитаторы VoteLeave упорно распространяли ее всеми возможными способами, превратив в один из символов Brexit. После Brexit повышенный интерес к феномену постправди возник во время президентской кампании в США. По подсчетам, 80% публичных заявлений Дональда Трампа – ложь или искажение фактов. Во время кампании Трамп говорил не то, что соответствовало действительности, а лишь то, что его поклонники хотели бы услышать Как видим, эта стратегия оказалась вполне успешной: Трамп стал президентом. Впрочем, это не может не удивлять: когда бывших президентов Ричарда Никсона и Клинтона поймали на лжи, Палата Представителей начала против них процедуру импичмента, которая в первом случае вполне могла быть успешной.

 

Почему, следовательно, обращение к эмоциям и субъективных убеждений становятся важнее во время формирования общественного мнения, чем объективные факты? В чем суть феномена постправди и что лежит в его основе? Анализ всех аспектов этого явления выходит далеко за рамки этого текста, поэтому я бы хотел предложить лишь несколько возможных способов интерпретации этого явления. Это не единичные тенденции, а единый и целостный феномен деконструкции социально-политической и культурной действительности в информационном обществе.

 

Поскольку речь идет об очень новое явление, о нем в основном пишут еще не ученые и философы, а аналитики и журналисты. На сегодня в авторитетных мировых изданиях уже достаточно много публикаций на эту тему таких авторов, как Кэтрин Вайнер, Джон Коннор, Гей Олкорн, Амулья Ґопалакрішнан, Иэн Дант, Уильям Дэвис, Роб Брукс и многих других. Эксперты в целом соглашаются, что одним из ключевых факторов, который лежит в основе этого новейшего феномена, является развитие коммуникационных технологий, в частности Интернета и социальных медиа. Предоставив пользователям возможность публиковать информацию, которая может далее распространяться с помощью репостів или ретвитов, они нивелировали разницу между массовыми и межличностными коммуникациями. Информационный взрыв, о котором я говорил в начале, – это прежде всего массивы данных, порожденные самими пользователями (user-generated data) благодаря микроблоггинга, файлообмінникам и социальным медиа. Если в эпоху печатных и транслируемых СМИ сбором и распространением информации занимались прежде всего централизованные медиа-институты, для которых стандарты объективности и журналистской этики не были простым звуком, то сегодня пользователи получают любую информацию от своих виртуальных друзей, которая, разумеется, не проходит строгих стандартов проверки. А тот факт, что социальные медиа транслируют не только информацию, но и эмоции и интерпретации, согласно социологическим правилом Кач-Лазарсфельда (не сама информация меняет убеждения, а ее интерпретация людьми, которым мы доверяем), превращает их в весомую форму политической социализации, что происходит именно под влиянием этих непроверенных данных.

 

Другая важная тенденция, обусловленная новыми медиа, – фраґментація и атомизация публичного дискурса. Одним из важных факторов формирования современных наций и демократических государств в современную эпоху было развитие книгопечатания и газетного дела. Концептуалізуючи нацию как сообщество читателей одинаковых самих газет и книг, американский исследователь Ричард Андерсон, автор концепции «воображаемые сообщества», подчеркивал формирования единого дискурсивного поля как основания для выработки совместных ценностей (чувство принадлежности к единой общности). Именно с развитием прессы немецкий философ Юрген Хабермас связывает возникновение публичной сферы, в которой формируется общественное мнение и которая является пространством для рациональной дискуссии о всеобщем благе. Зато сегодня социальные медиа и многочисленные, часто предвзятые информационные ресурсы деконструюють и фраґментують эту публичную сферу. Теперь индивид может на свой вкус и усмотрение выбрать один из многих информационных ресурсов, а сеть его контактов в социальных сетях, как правило, ограничена кругом единомышленников. Информация, которая циркулирует в этих кругах вместе с возможностью одновременного комментирования и трансляции эмоций, усиливает первоначальные убеждения членов локальной дискурсивной группы. В результате информационное пространство все больше напоминает совокупность отдельных кластеров с собственной специфической культурой. Вместо того, чтобы создавать площадку для общей дискуссии и понимания, социальные медиа обусловливают скорее противоположный эффект: они еще больше отдаляют людей друг от друга и привязывают их к их первоначальных взглядов.

 

Можно приводить много примеров такого действия социальных медиа. Во время протестов на Болотной площади в России в 2011 г. Facebook преимущественно использовался прослойкой относительно состоятельных жителей крупных городов – класс, который в основном был критически настроен к правящему тандему Путина-Медведева. Анализ постов в тогдашнем российском Facebook мог бы натолкнуть на вывод, что ситуация в стране революционная, однако на самом деле такие настроения были в весьма немногочисленной группы городских яппи, оторванных от подавляющего большинства пропутинских «ватників». В американских социальных медиа уровень групповой солидарности сторонников Хиллари Клинтон и Дональда Трампа часто был такой высокий, что они предпочитали удалять из друзей или «банить» пользователей, которые поддерживали другого кандидата, чтобы вообще не получать альтернативной информации.

 

Социальные медиа не только фраґментують публичный дискурс, но и порождают так называемый эффект «комнат эхо». Речь идет о ситуации, в которой убеждения человека резонируют с убеждениями ее единомышленников и возвращаются к ней самой, многократно усиливаясь. Вопрос о том, что первично – убеждения, которые заставляют человека общаться в определенных кругах и получать информацию с определенных ресурсов или пабліків, или сами эти круги, ресурсы и пабліки, которые формируют соответствующие убеждения, – напоминает вопрос про курицу и яйцо: убеждения толкают человека к соответствующей группе, которая, в свою очередь, многократно усиливает их. Социальные медиа в данном контексте является не единственным фактором. Важную роль играют и поисковые системы, чьи алгоритмы настроены так, что результаты, которые получает пользователь, основанные на истории его предыдущих запросов. Как следствие, Google и другие поисковики поставляют нам информацию, которую мы сознательно или бессознательно хотели бы получить. А то, какое влияние на формирование убеждений имеют поисковые запросы, хорошо видно хотя бы на примере выборов в Индии.

 

Закономерным следствием комнат эхо есть крайняя политическая поляризация. Политологи описывают тенденцию, по которой в современной политике доминирует так называемое племеневе мышления. В эпоху постправди для индивида ключевой становится идентификация со своим племенем, попытки доказать, что он является самым верным и самым преданным членом своей группы. Политика все больше напоминает игру с нулевой суммой, в которой компромисс невозможен, а ставки слишком высоки. Избиратели в XXI веке. становятся похожими уже не на рациональных индивидов, которые совершают выбор, руководствуясь осознанными интересами, как это предполагает классическая теория демократии, а болельщиков на трибунах, которые желают победы любимой команды и делают все возможное, чтобы ее приблизить. Фейки вроде 350 млн. фунтов, которые они распространяют, напоминают цвета, которыми раскрашивают свои лица болельщики, доказывая, что они являются самыми верными членами своей группы или племени.

 

Многократное усиление убеждений членов локальной дискурсивной группы предопределяет тенденцию, когда объективные факты толкуются исключительно в свете этих убеждений и не могут их поколебать. То, что сознание субъекта существенно влияет на информацию, которая поступает от органов чувств, является хорошо изученным феноменом в философии и психологии. Однако ситуация, когда сверхценная идея доминирует настолько, что информация, которая ей противоречит, вообще отвергается или провозглашается выдумками врагов, свидетельствует о расстройствах психики параноидального характера. В социальной психологии описан случай, когда члены тоталитарной секты ожидали прибытия инопланетного корабля, который должен был взять их на борт. Когда в обещанный день лидером секты корабль не прибыл, ее члены вместо того, чтобы разочароваться, начали еще больше ему доверять, ведь он объяснил им, что прибытие корабля откладывается на дальнейший срок. Похожими приспособлениями фактов в начальных убеждений изобилуют политические дискуссии. Когда на съезде Республиканской партии Мелания Трамп выступила в белом платье, одна журналистка, сторонница Демократической партии, проінтерпретувала это как символ «белья» республиканцев, то есть расизма. Когда же через неделю на съезде демократов Хиллари Клинтон выступила в белом костюме, эта самая журналистка написала, что белый – это цвет надежды.

 

В дискуссии о постправду исследователей, однако, больше всего волнует даже не то, что факты подтасовываются под убеждения, а то, что само понятие объективного факта вообще становится чем-то несущественным. Чтобы разобраться в этой тенденции, следует обратиться к философской интерпретации этого понятия. Термин «факт» в философии описывает референцію до эмпирического опыта и обозначает ситуацию, когда высказывание соответствует эмпирической действительности. Этот термин происходит от латинского слова «factum» (что-то сделанное, завершенное) и начинает появляться в философских текстах, начиная со второй половины XVI века. По определению Оксфордского словаря, о нем можно говорить в нескольких смыслах:

1. Вещь, о которой известно или доказано, что она истинная (A thing that is known or proved to be true);

2. Информация, которая используется как доказательная база отчета или новостной статьи (Information used as evidence or as part of a report or news article);

3. Информация о событиях в отличие от интерпретаций (The truth about events as opposed to interpretation).

 

Понятие «факт», следовательно, тесно коррелирует с корреспондентской концепцией истины и предстает как критерий, который позволяет отграничить высказывания, которые описывают эмпирическую реальность, от любого другого высказывания. Структурализм как направление в философии и лингвистике, исходит из тезиса, что реальность имеет два измерения – эмпирический (мир объективных референтов для высказываний, то есть фактов) и символический (мир самих высказываний). Хотя эти два измерения могут (и должны!) пересекаться, они в целом являются автономными друг от друга: высказывания могут не иметь коррелятов в мире фактов, а факты – в мире высказываний. Сегодня для нас очевидно, что эмпирическая реальность является первичной, а речь должна ее описывать. Однако так было не всегда. В эпоху Средневековья человек жил не в универсуме фактов, а скорее в мире символов. Как пишет историк Жак Ле Гофф, «Люди Средневековья входили в контакт с физической реальностью посредством мистических и псевдомістичних абстракций. Реальные объекты воздействовали на них не столько своими реальными аспектами, сколько символами, которые они выражали. Лес – это сумерки, или, как в песне міннезінґера Александра Странника, век с его иллюзиями; море – земной мир с его соблазнами; дорога – поиски и паломничество». Мир символов, прежде всего Библия, для средневекового сознания был более реальным, чем эмпирическая реальность, и когда эти два мира противоречили друг другу, средневековый человек предоставляла приоритет символической. «Ересь» Джордано Бруно или Галилео Галилея заключалась в том, что они начали доказывать, что видимый, физический мир с его законами – это более реальное бытие, чем символический мир Библии. Мировоззренческое значение эпохи Возрождения заключалось в том, что именно она положила начало поворот от символической реальности эмпирической. По словам Алексея Лосева, «Ренессанс впервые доверился человеческому зрению как таковому, без античной космологии и средневековой теологии. В эпоху Возрождения человек впервые стал думать, что реальная и субъективно-воспринята им картина мира и есть самая истинная, и это не иллюзия, ошибка зрения или умозрительный эмпиризм». Перспектива, которая начинает появляться в полотнах мастеров Ренессанса, свидетельствует о том, что человек считает истинным то бытие, она воспринимает ощущениями, тогда как двовимірність средневековой иконы указывала на первичность невидимого (духовного, трансцендентного) бытия, относительно которого телесный образ является только его символом.

 

Поворот от символической к эмпирической реальности стал основой развития науки в Новое время. Именно в науке принципиальным является тезис, что речь должна наиболее точно описывать эмпирические факты. Для легитимности демократии наука имеет такое же значение, как в эпоху Средневековья религия имела для монархии. Без совместной веры в объективность эмпирических фактов и верховенство разума демократия превратилась бы в «войну всех против всех», а члены сообщества никогда не смогли бы достичь консенсуса. Поэтому недаром французские революционеры, ликвидировав монархию и заменив ее суверенитетом народа, одновременно утвердили культ разума и науки как новый официальный мировоззрение.

 

Сегодня, по сути, начинается поворот к неосередньовіччя, когда символический мир – мир, который мы видим на мониторах или экранах, – становится чем-то более реальным, чем эмпирический мир фактов. Так же, как в эпоху Средневековья человек верил в то, что ведьмы собираются на шабаш в Вальпургиеву ночь, леса, реки и озера заселены сказочными существами – гномами, эльфами, единорогами и кентаврами, – которые для нее были вполне реальными существами, теперь бытует вера в не менее сказочные вещи, например в распятого мальчика в Славянске или украинский истребитель, который сбил малазийский «Боинг». Как в эпоху Средневековья, так и сегодня объективные факты перестают быть чем-то значимым в формировании сознания и убеждений.

 

Статистика свидетельствует, что жизнь современного человека становится все больше медіатизоване. Взаимодействие с символическим миром экрана постепенно становится не просто частью, а главным содержанием нашей жизни. Как показывает исследование Global Web Index, примерно пять часов в день среднестатистический человек проводит в Интернете и столько же – в компании с телевизором. Мы общаемся, развлекаемся, работаем, покупаем, получаем информацию уже не в реальном мире фактов, а в виртуальном мире символов. Эта медийная реальность, или, используя термин Же. Бодрияра, «гиперреальность», становится приоритетнее для нас реальной жизни. На одной карикатуре изображен женщину, которая смотрит в планшет, на котором виден заснеженный пейзаж, и удивляется, почему на улице солнечная погода и все зеленеет.

 

В мире символов реальностью может быть что угодно. Вследствие тенденций «комнат эхо» и кластеризации дискурса фраза «у каждого своя правда» перестает быть философским афоризмом, а становится чем-то вполне буквальным. Если эти тенденции дальше будут продолжаться, то уже скоро появятся люди, которые будут доказывать, что Земля плоская и держится на трех слонах и будут удивляться, в каком же вы омане живете, если думаете, что она круглая и крутится вокруг Солнца.

 

Весомым фактором появления постправди является информационная перенасыщенность. В ситуации перенасыщения уже не сама информация становится ценностью, а направлена на нее внимание. Привлечь к себе внимание, а не информировать – вот к чему стремится информация, когда ее становится слишком много. Как следствие, гиперреальность стремится еще интенсивнее действовать на органы чувств, чем сама реальность, эпатировать, шокировать. Мир постправди – это не просто симулятивная копия реального мира, а его гіпернасичений вариант, который стремится его превосходить. Теория медийной симуляции основательно разработана Же. Бодрийяром и другими философами. Вот отрывок из его труда «В тени молчаливого большинства»:

 

«Принято считать, что, насыщая массы информации, их структурируют, что с помощью информации и посланий освобождается скрытая в них социальная энергия (сегодня уровень социализации измеряется не столько уровнем развития институциональных связей, сколько количеством циркулирующей информации и тем, какой ее процент распространяется через телевидение, радио, газеты и тому подобное). На самом деле все как раз наоборот. Вместо того, чтобы трансформировать массу в энергию, информация дальше продуцирует массу. Вместо того, чтобы информировать, то есть, в соответствии с ее назначением, придавать форму и структуру, она еще больше ослабляет – “поле социальности” от ее действия непрерывно уменьшается. Создаваемая ею инертная масса становится все большей и абсолютно неподконтрольной для классических социальных институтов, а также абсолютно не воспринимает содержания самой информации. Ранее властвовало социальное и его рациональная сила разрушала символические структуры, сегодня на первый план выходят mass media и информация – и их “иррациональный” ярость разрушает уже социальное. Потому что именно благодаря им мы имеем дело именно с ней – этой состоящей из атомов, ядер и молекул массой».

 

В дискуссии о симулятивные феномены современности, которая состоялась в начале марта во время заседания студенческого политологического клуба, один ее участник привел яблоки как пример. Представьте себе два яблока: настоящее яблоко, выращенное на бабушкином огороде, и генетически-модифицированное яблоко, которое красуется на полке супермаркета. Во втором случае яблоко искусственное, но это искусственное яблоко выглядит еще привлекательнее, чем настоящее яблоко. Постмодерную эпоху во многих сферах характеризует формирование искусственного мира симуляций, но этот искусственный мир стремится быть еще более «реальнее», чем сама реальность. Недаром Євґеній Морозов называет его «гіпернасиченим».

 

В свете этих тезисов вспоминается сюжет классического постмодернистского фильма «бегущий по лезвию» с Гаррисоном Фордом в главной роли. В Лос-Анджелесе будущего, который сияет неоновыми огнями рекламы и напоминает вавилонское смешение этносов и культур, компания «Tyrell» создает репликантов – роботов, которых почти невозможно отличить от людей. Лозунг компании: «Еще больше человек, чем сам человек». И действительно: репліканти многократно превосходят людей по всем параметрам – интеллектом, силой и тому подобное. Именно работы, а не люди, стали олицетворением идеи Фридриха Ницше о сверхчеловеке. Компания создает репликантов как рабов для тяжелых физических работ, однако часть из них восстала, задавшись вопросом: «Почему мы должны быть хуже, чем люди, если мы мыслим так же?». Это прямо отсылает к Рене Декарта и его идеи «Мыслю, следовательно, существую». Гаррисон Форд в фильме играет одного из «бегущих по лезвию» – агентов, которые вишуковують и уничтожают восставших репликантов. Один из репликантов (в фильме это герой Рутгера Гауэру) встретился со своим создателем – гениальным ученым, который основал корпорацию «Tyrell». После дискуссии с ним, в которой робот убедился, что наука бессильна продлить ему жизнь, он убивает своего создателя, но перед тем целует – параллель с поцелуем Иуды. Во время финального поединка с героем Харрисона Форда он решает спасти его, когда тот повис на стене небоскреба. В этой сцене в руке репликанты застрял шип, который уподобил его уже не к Иуде, а в Христа – спасителя мира. Перед смертью он произнес один из самых известных монологов в истории кино: «Я видел такое, во что вы, люди, просто не поверите. Штурмовые корабли в огне на подступах к Ориона. Я смотрел, как Си-лучи вспыхивают в темноте у ворот Тангейзера. Все эти мгновения исчезнут во времени, как слезы среди дождя». Последние слова являются цитатой из Ницше. Фильм «бегущий по лезвию» ставит философские вопросы о взаимоотношениях человека и созданной им машины, о том, что граница, которая отделяет человека и не-человека, добро и зло, правду и ложь на самом деле является очень тонкой. На это указывает и само название фильма.

 

Мы живем в эпоху, когда все привычные представления о мире и человеке подвергаются деконструкции и реінтерпретації. Американские ученые во главе с Фрейдом Ромесберґом из Исследовательского института им. Элен Скріпс в Калифорнии создали первый в истории напівштучний организм, который напоминает бактерию E. сolі, но геном этого существа состоит не из четырех букв ДНК – А, Ц, Т и Г — элементов, которые являются строительными блоками любой жизни, – а с шести. Поэтому возникает вопрос: то, что они создали, – это жизнь или не жизнь? В клинической практике уже используют технологию так называемой митохондриальной замены, благодаря которой новорожденные малыши наследуют гены не от двух родителей, а от трех людей (такие малыши, кстати, одними из первых в мире родились в Украине). А технология редактирования генов CRISPR позволяет манипулировать геномом и, по сути, превращает генетиков в богов, которые способны создавать невероятные формы жизни. Таких примеров можно приводить немало. Но ясно одно: мы стоим на пороге новой эпохи, эпохи, которую не в состоянии охватить даже самый смелый полет фантазии. Можно только догадываться, какой будет эта эпоха и что она принесет в будущем.

  

 

Доклад прочитан на заседании семиотической комиссии Научного общества им. Т. Шевченко 22 марта 2017 г.

Автор — канд. полет. наук, ассист. кафедры философии ЛНУ им. Ивана Франко

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика