Новостная лента

Построим памятник Збіґу

29.05.2016

Это один из двух самых выдающихся американских политиков XX века. Вторым является Киссинджер — говорит Адам Михник

 

 

— В возрасте 89 лет умер Збигнев Бжезинский. Кто он для тебя?

 

— Много кто имел его за ароґанта, который возвышался. Это неправда. Только он имел низкий порог толерантности к глупости. А когда уже его преодолеть, то был непосредственным, сердечным, остроумным, доброжелательным.

 

Это один из двух величайших политиков Америки XX и начала XXI веков. Вторым является Генри Киссинджер. Они отличались, но их объединяло одно: были американцами в первом поколении. Это давало им глобальную перспективу, а не узко американскую.

 

— Оба были сторонниками Realpolitik, только понимали ее иначе. Для Киссинджера, воспитанного в традиции венского конгресса, Realpolitik означала фиксацию мирового порядка, концерт моцарств, то есть их диктат.

 

— Бжезинский настойчиво стремился изменить мировой порядок на лучшее. Это означало для него включить в политику права человека и права народов на самоопределение.

 

Он прекрасно разбирался в проблематике советской политики. С самого начала карьеры занял позицию, что против СССР надо вести политику без иллюзий, что это тоталитарное государство, может смягчена в эпоху Хрущева, но по своей структуре далее империалистическая и тоталитарная.

 

Он понимал, что понятие Soviet Block в американской политике было ложное, потому что обнимало государства и народы с разной традицией, историей, культурой и интересами. Он осознавал, и их единство, и конфликты. Таким, в конце концов, был его подзаголовок его книги о советский блок: «Единство и конфликт». И это было чем-то новым в политологии США.

 

Словом, он, с одной стороны, не имел иллюзий, а с другой — имел критические компетенции высшего порядка.

 

— Киссинджер — циничный реалист, а Бжезинский — реалист и защитник свободного мира?

 

— Я так считаю. В 1990 году я встретил Киссинджера в Варшаве в посла США Джона Дейвиса. Были Хелена Лучиво, Бронислав Ґеремек и Яцек Куронь. Я говорю ему: «Вы себя идентифицируете с Меттерніхом. Но при всем своем реализму Меттерних не сумел предугадать, что появится кто-то такой как Гарибальди. А Вы? Потому сидите здесь перед господином Гарибальди» — и указываю на Куроня. Зато Бжезинский всегда знал, что Гарибальди возможен. Он имел очень эмоциональное отношение к AK и дружил с Яном Новак-Єзьоранським. В конце концов, я познакомился с Бжезинским через Новака.

 

Это было в 1964 году. В Мюнхене Новак говорит, что есть тут такой видный американский политолог и не хочу я с ним познакомиться. Ну ясно, что хотел. Мы выпили бутылку виски, а я пережил шок. Выдающийся авторитет, ученый, который сотрудничал с Кеннеди, беседовал с 18-летним смаркачем как с партнером. Эту картину я сохранил навсегда.

 

— Бжезинский не хотел быть министром, предпочел быть советником президента Картера.

 

— Он никогда не хотел заниматься дипломатической бухгалтерией. Хотел дать Картеру видение. Это он подговорил его сделать по правам человека часть американской идеологии и противопоставить его советской идеологии. Это было гениально! Ибо к тому же это переплелось с поддержкой диссидентских движений: КОР, Карта 77, Сахаров и Солженицын, и вместе это дало политику разрядки с человеческим лицом.

 

Для нас это был дар с небес! Потому что это означало заставить советский режим к разговору о правах человека, и этот режим не мог их официально отрицать, следовательно должен был лавировать.

 

Однако, в то же время Бжезинский знал, что политика США — это не болтовня в святой Екатерины. Знал, что такая мощная страна как Китай не может быть изолирована, потому что это опасно для мира. Был за мир на Ближнем Востоке, но знал, что и палестинцы имеют свои права.

 

Он не соглашался, чтобы политику США диктовала израильская националистическая правая. Чтобы, иначе говоря, Нетаньяху указывал Держдепартаментові, что должен делать. В связи с этим его даже обвиняли в антисемитизме. Полнейший кретинизм! Он был вполне свободен от всякого национализма, этой болезни наших времен.

 

В 1968 году, когда демократический кандидат на президента объявил, что советская интервенция в Чехословакии для США ничего не меняет, то Бжезинский, демократ, объявил, что это идиотское и циничное высказывание.

 

Когда он был с Картером в Варшаве в 1977 году, то выскользнул вечером к SPATiF-в [Stowarzyszenia Polskich Artystów Teatru i Filmu (Общество польских артистов театра и фильма) — место тусовки польской богемы в Сопоте — Z], чтобы поговорить с польскими журналистами.

 

В декабре 1980 года он подговорил Картера зазвонить до Брежнева и предупредить, что советская интервенция в Польше очень плохо закончится. Звонили тогда и к Папе, и к многих других. Тогда в Бжезинский екнуло сердце поляка.

 

— После распада СССР он знал, что независимость Украины является предохранителем от российского имперского рецидива.

 

— Но не сразу. Бжезинский же был сторонником Realpolitik. И в 1988 году еще не верил в скорое падение коммунизма. Мы сидели тогда в посла Дейвиса, Бжезинский был после разговоров с Ярузельским, Раковским и уговаривал нас акцептовать предложение зарегистрировать «Солидарность» как общество. Мы ему на то, что не можем этого принять, потому что «Солидарность» — это профсоюз, Лех Валенса и мир труда. Точка. Он был скептический. Но после двух лет сказал: «Вы правы, что уперлись».

 

В независимость Украины поверил после путча Янаева в 1991 году. Признал, как большую ошибку, что тогда президент Буш приехал в Киев уговаривать украинцев, чтобы не выходили из СССР. Вместе с тем считал, что украинцы не должны рвать отношения с Россией, которая сама тогда искала свой путь к демократии.

 

Бжезинский никогда не был антироссийским, не считал, что русские это рабский народ, который не умеет иначе жить, а только под кнутом, что это народ, который никогда не потерпел свободы, поэтому не хочет ее и не понимает.

 

В 1988 году поехал в Москву и в Катынь. И там с венка, который ему вручили, сорвал официальный надпись, что польских офицеров убили немцы, и написал на карточке, что были жертвами Сталина и НКВД.

 

И россияне всегда его уважали, трактовали доброжелательно, потому что видели, что это не какой-то піцусь, и что он не является антироссийским.

 

— В 2004 году он поддержал революцию на Майдане, но украинцы были разочарованы…

 

— Собственно, потому он считал, что НАТО должна дать заверения, что никогда не примет Украину. По моему мнению, упал тогда — да очень релістично пошел по земле, что аж слишком. Это была осанка будто и не его, Збіґа, а такая какая-то «ялтинская».

 

Его поражением был Иран и фиаско операции по освобождению заложников.

 

Была в нем черта диссидента. Он был едва ли не единственным американским экспертом, который однозначно критиковал интервенцию в Ираке. Писал в «Washington Post», что это должно плохо закончиться, и так, наконец, и закончилось. Я был другого мнения и вынужден был потом признать его правоту. Отдаю честь его отваге — тогда в США антитеррористический закон Patriot Act объединил общественное мнение, а он осмелился быть против.

 

В 2006 году он согласился принять награду Человека года «Избирательной». Дал нам краткий курс рациональной политики, которая хочет остаться верной ценностям. И всегда нас сенсибілізував: считайте на антисемитизм, дмухайте на зимнее, потому что это вредит Польше и враги это используют.

 

Всякий дух национализма, ендеції был ему чужд. Он уважал повстанческие традиции, но в новых восстаний не подговаривал. Идентифицировался с Польшей, но не с американской Полонией.

 

Относительно правительств PiS был осторожен. Но сопротивление относительно выбора Туска на голову СЕ однозначно оценил как небывалую глупость.

 

— Он успел быть также критиком Трампа.

 

— Он был американцем в традиции отцов основателей, Джефферсона, Франклина — есть страны, построенной вокруг особого сочетания христианских и просветительских ценностей. Он был очень критичным в отношении неоєвангелістських консервативных нуртів, относительно Tea Party, он считал, что это угроза Америке. Аксіологічно он рос в традиции Дж. С. Милля, Эдмунда Берка или Алексис де Токвиля.

 

Критиковал также и невнимание к образованию граждан. В своей наиболее философской книге «Out of Control: Global Turmoil on the Eve of the 21st Century» он писал с грустью, что американская система резигнує с образования как гражданской добродетели.

 

Но был также атакован американской левой из университетских кампусов, которой антиамериканизм заступает антитоталітаризм и несчастьем для мира считает США, а не Путина, Китай или Северную Корею.

 

Бжезинский был либералом и демократом, а даже социал-демократом в европейском смысле. У нас ближе всех к нему стоял Бронислав Ґеремек.

 

Когда я получал награду определенного фонда в Вашингтоне и Збіґ произнес лаудацію. Он тогда напомнил вещи: как мы познакомились в Мюнхене, как получил от меня ґрипс из тюрьмы в 80-х годах, в котором я просил об интервенции в деле убецьких материалов, которые подавали его как автора враждебного плана свержения коммунизма с помощью марионеток — таких как я — из «Солидарности» и как важно для него было получить награду «Избирательной» в 2006 году.

 

Я ответил ему тогда, что он является выдающимся американцем с горячим польским сердцем. И так сейчас думаю о нем. Его уход это большая потеря для демократического мышления в терминах ценностей и в Польше, и в мире. Везде его слушали, нигде не іґнорували.

 

В нем не было демаґоґії. Я с ним имел и разные позиции. Он был, например, сторонником люстрации и суда коммунистов. Я же ни.

 

Польша и демократия многие ему благодарны. Хоть он и не был «солдатом виклятим», но я бы постарался, чтобы в Варшаве поставь ему памятник.

 

Разговаривал Мацей Стасінський

 

Adam Michnik
Zbudujmy pomnik Zbigowi
Gazeta Wyborcza, 29.05.2017
Перевод О.Д.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика