Новостная лента

Поступки и дебоши музы Остапа Луцкого

11.05.2016

 

Муза и чин Остапа Луцкого / Составители Василий Деревинский, Даниил Ильницкий, Петр Ляшкевич, Надежда Мориквас. – Киев: Факел, 2016. – 936 с.

 

Остап Луцкий интересен мне прежде всего как литератор. Он, в частности, автором статьи-манифеста «Молодая Муза». Известная его по-юношески дерзкая (написана до двадцатилетнего возраста) пародия «Иван Храмко», на которую Иван Франко резко отреагировал стихотворением «А. Люнатикови» (сборник пародий Луцкого вышла под псевдонимом А. Люнатик; к слову, это первый сборник литературных пародий в истории украинской литературы). Приложил немало усилий к формированию украинского модернизма (как промотор альманаха «За красотой»). Но Остап Луцкий оставил след не только в литературе, но и в общественной жизни, в украинской истории в целом. Это видно даже из штрихов его биографии.

 

 

Родился Остап Луцкий 8 ноября 1883 года в селе Лука (тапер Самборского района Львовской области). Учился в Бучацкой и Станиславовской гимназиях, был студентом права Львовского университета, изучал философию в Праге и литературу в Краковском университете. Был соредактором журнала «Буковина» (1907-1914). В 1918 году был адъютантом ерцгерцоґа Вильгельма Габсбурга (Василия Вышиваного). В 1925-1939 годах был членом Центрального комитета Украинского национально-демократического объединения (УНДО). В 1929-1939 годах был председателем дирекции Ревизионного Союза Украинских Кооператив. Посол польского Сейма (1928-1935) и Сената (1935-1939). Погиб 3 октября 1941 года в большевицькому концлагере в Котласі Архангельской области (Россия).

 

Едва ли не первым в более поздние времена в Украине фигура и произведения Остапа Луцкого ввел в оборот мой отец Владимир Лучук в своей антологии западноукраинской поэзии начала ХХ века «Молодая Муза» (1989), где было опубликовано девять его стихотворений (собственно, восемь оригинальных стихотворений и один перевод). Потом были антологии Николая Ильницкого «Рассыпана жемчуг. Поэты “Молодой Музы”» (1991) и «Поэты “Молодой Музы”» (2006), другие издания, в которых печатались подборки стихов Остапа Луцкого. Это отражено в обстоятельной библиографии к рецензируемого издания; однако, к ней почему-то не попала моя антология «Вертоград. Украинское поэтическое тысячелетия» (2009), где есть три стихотворения Луцкого.

 

Также впервые в независимой Украине материалы о Остапа Луцкого печатались в сборнике тезисов докладов конференции «“Молодая Муза” и литературный процесс конца ХІХ – начала ХХ века в Украине и Европе» (19-20 ноября 1992 года), посвященной памяти Владимира Лучука (который умер в сентябре того года). До этого сборника вошли такие материалы Ф. Погребенныка, П. Ляшкевича, Я. Мельник, В. Лучука, Я. Кравца и Т. Лучука. Потом было еще немало публикаций о Остапа Луцкого, в основном в изданиях, посвященных (полностью или частично) «Молодой Музе».

 

На недавней презентации книги «Муза и чин Остапа Луцкого» в Институте Ивана Франко прозвучала мысль, что пора написать увлекательную биографию Остапа Луцкого. Не просто поверхностно-информативную, а сборную, со всеми коллизиями, любовными нюансами и тому подобное. Биография Луцкого очень богата событиями, достопримечательностями, знаковыми сюжетами, так что вполне подходит к этому. На той же презентации Петр Ляшкевич высказал интересные формулировки. Мол, Остап Луцкий конце своей жизни был тогдашним «олигархом»: возглавлял самый мощный агрохолдинг, имел каменицю в Львове и виллу в Косово, его сын Юрий учился в Гарварде. Но в отличие от современных олигархов, он прежде всего работал не на себя лично, а таки на национальную идею.

 

А теперь структурно посмотрим на наполнение самой книги – по порядку материалов. «Прологом» служит статья Василия Деревінського «Исторический фон: Галичина во второй половине XIX – начале ХХ вв.», в которой описан антураж жизни Остапа Луцкого. Статья лікбезівського толка, реферативная; рассчитана на неофитов.

 

Раздел «Охотник за красотой» разбит на три подраздела – «Молодомузець», «Теоретик и культуртреґер» и «Критик и журналист». О Остапа Луцкого как молодомузця-музака есть два материала – «Пре-альбатросы (“Молодая Муза” и Остап Луцкий)» Даниила Ильницкого и фрагментик обширной статьи Богдана Рубчака «Пробный полет», которая в полном объеме известна заинтересованным как предисловие к нью-йоркского издания «Остап Луцкий – молодомузець» (1968).

 

Поэтому давай бросим глазом только на «Пре-альбатросов». Этот філіґранний эссе Д. Ильницкого являются действительно украшением целого издания. «Пре-альбатросы (“Молодая Муза” и Остап Луцкий)» состоит из тринадцати частиц, и не будем суеверными. Вилущу (не вилучу) из этих частиц некоторые интересности. «Пролеґомена: кто они?»: отталкиваясь от тезиса Михаила Рудницкого, что самым выдающимся произведением Франка является он сам, автор пишет: «Самыми большими произведениями молодомузівців – есть они сами. И это утверждение можно воспринимать совсем поверхностно (молодомузівці как люди, персоны со своими особенностями и в рамках своей земной жизни), но можно чуть глубже: как амбивалентность их молодости и зрелости, как противоречивое сочетание их стремлений и воплощений, в конце концов, как совокупность всех противоречий, антиномий». «Ретроспектива и память, или Рудницкий versus Карманский»: о молодомузівців найавтентичнішу информацию черпаем прежде всего из двух источников, это – «Украинская Богема» (1936) «материкового» молодомузівця Петра Карманского и выданное в конце 1950-х – начале 1960-х годов трикнижжя «коломолодомузівця» Михаила Рудницкого «Писатели вблизи». Я вообще-то уже долгое время ношусь с идеей переиздать одним томом (с соответствующим редактированием и комментированием) «Писатели вблизи» Михаила Рудницкого. «Веризм»: здесь проведена параллель между итальянским музыкальным веризмом и украинской литературой молодомузівців, суммированную выводом: «Веризм, как и молодомузівство – это подчеркнутая чувственность, маскулінна чувственность, любовь, разочарование и мировые проблемы – глазами, ушами и голосом чулого и взволнованного мужа». «Вразливець» – Остап Луцкий был вразливцем, как и все молодомузівці, которые «питали уязвимость, и для знатоков тогдашней европейской художественной ауры не секрет, что этот элемент воздуха суток часто мог становиться модой или программой». «Австро-Венгерская империя»: все молодомузівці были австро-венгерскими гражданами, жили в парадигме Австро-Венгрии, и именно в ней были заложены основы для развития европейского украинства. «Пре-альбатросы» – название, связана с романом «Альбатросы» Оксаны Керчь (Ярославы Гаращак), название которого (в свою очередь) является заимствованием из Шарля Бодлера, стихотворение которого «Альбатрос» стал как бы манифестом идентичности художника. В романе Оксаны Керчь говорится о среде художников и поэтов «Утиный дил», которое собиралось в 1930-х годах на улице Набєляка (теперь Котляревского) во Львове. А молодомузці были пре-альбатросами, то есть теми, «которые получали право преемникам на лет полноценный». «Музы и пушки, или же Сецессия и война»: Первая мировая война и дальнейшие освободительные соревнования украинского народа затронули почти всех молодомузівців, тем или иным образом. Остап Луцкий был офицером австрийской армии, потом в Украинской галицкой армии; Степан Чарнецкий (автор «Червоной калины») творил «художественное пространство войны». «Соборность галичан»: у галичан, несмотря на особый региональный патриотизм, всегда одним из главных мировоззренческих ориентиров была соборность. «Кофейня и Франко»: в «Украинской Богеме» Петр Карманский резонно отметил, что создания богемного художественной среды в Львове следует записать на счет кафе, обобщенно той, «в которой мог чувствовать себя хорошо даже такой ортодокс-демократ, каким был. Франко», а Михаил Рудницкий утверждал, что кофейня была Олимпом «Молодой Музы». «28 лет (переход): индивидуальная творческая драма»: период литературного творчества Остапа Луцкого длился недолго, какой-то десяток лет. «Постоянно рефлектуючи о Остапа Луцкого, ловлю себя на мысли, что очень трудно составить себе вместе теоретика раннего украинского модернизма с организатором национального дела, то дело будет военная, кооперативная, а конструктивно-управленческая», – пишет Д. Ильницкий. «Обірваність: двоїна» – имеется в виду обірваність в биографиях многих украинских писателей, обусловлена двумя мировыми войнами. «Поэзия»: если первая сборка Остапа Луцкого «Без маски» была ироничной, «навкололітературною», то две следующие – лирическими, «за стереотипными представлениями, настоящей поэзией». Д. Ильницкий пишет: «В отношении этих двух сборников мы находимся в странном, а даже неприглядной ситуации. Ситуации уже заранее оговоренных критериев относительно того, как их воспринимать и трактовать. Мы наперед знаем, что с точки зрения истории украинской литературы эти сборники не являются судьбоносными, они не оприявнюють нового голоса в украинской поэзии, они не расширили возможностей украинской поэтической речи, они корреспондируются с поэтическим творчеством других молодомузівців, вот, в частности, Богдана Лепкого, который является ближайшим по своим художественным духом Остапу Луцком». «Эпилог: Луцкий и город, или Украинская культура и цивилизация»: в поэзии Луцкого нечего искать городской тематики, урбанизма. С городом связана скорее его биография. «Трюизмом является то, что городская культура является обязательным условием цивилизации, без нее невозможен ни материальный, ни духовный простор. В этом смысле Остап Луцкий – городской человек, творец и потребитель города, тот, кто его требует, но и без которого оно невозможно в своем существовании и поступуванні», – пишет Д. Ильницкий и прав. Помним про Прагу, Краков и Черновцы, но все же городом городов является Львов, и не только для Остапа Луцкого.

 

Раздел «Теоретик и культуртреґер» включает две статьи Петра Ляшкевича – «Остап Луцкий – теоретик раннего украинского модернизма» и «Философия Шопенгауэра в художественно-эстетической концепции Остапа Луцкого и раннего украинского модернизма». Хотя и значительно короче второго, первый материал выдается концептуальнее. Ляшкевич выделяет семь источников, которые послужили философско-эстетическим обоснованием литературного пути «Молодой Музы». Это – сборник пародий «Без маски», предисловие к альманаху «За красотой», декларация по случаю основания журнала «Мир», письма Ивана Франко, статьи «Литературные новости в 1905 году», «Современное состояние культуры Галицкой Руси» и «Молодая Муза». Автор отмечает, что именно в последней из названных статей Остапа Луцкого найцілісніше разработана его концепция нового художественного мышления. Пунктирно она выглядит примерно так: молодые литераторы осознали, что «штуку не свободно запирать в тесном материалистически-позитивистской клетке»; «воля и свобода в содержании и форме», то есть право на экспериментирование; художественное творчество есть «лишь внутренняя, душевная сердечная потребность творца»; не только «круг позитивного мира», но и метафизические, мистические видения должны быть предметом художественного познания; и наконец – в поэзии должна доминировать субъективное, особиснісне начало (то есть должны проявляться психологические, подсознательные позывы поэта экзистенции, они являются источником «творческих видений и интуиций»).

 

Раздел «Критик и журналист» включает тезисы Федора Погребенныка «Остап Луцкий – литературный критик» и статью Андрея Гречанюка «Остап Луцкий – литературный критик (на материале газеты “Буковина”)». В статье А. Гречанюка интересными являются, в частности, упоминания о публикации, авторство которых можно приписывать Остапу Луцком (печатные под криптонимом «А. Л.»), а также те статьи, которые не вошли в рецензируемого издания.

 

В следующем разделе «Ambo meliores: диалоги» прекрасно пописалися две дамы – Александра Салий и Надежда Мориквас. Их материалы – это вообще украшение окрас издание «Муза и чин Остапа Луцкого». Но все по порядку. Ambo meliores – это с латыни: оба лучшие. Александра Салий рассматривает контакты Остапа Луцкого с Иваном Франком, а Надежда Мориквас – с Ольгой Кобылянской. Оба материала написаны специально для этого издания.

 

Итак, сначала статья Александра Салий «Сквозь тернии споров и недоразумений: история взаимоотношений Остапа Луцкого с Иваном Франко». Родниковой базой воспроизводства отношений Остапа Луцкого с Иваном Франком служат двадцать пять сохранившихся писем Луцкого к Франко и «Литературно-научного вестника» (от первой половины 1902 года – до листопада1908 года). «С корреспонденции Луцкого до Франко очень хорошо видно, что их отношения никак нельзя назвать простыми, однозначными. Такими, что развивались в русле личного понимания и слаженности. Однако эти взаимоотношения, иногда провоцируемые чрезмерно острой реакцией на какую-то проблему и зажигательным, смелым темпераментом обоих писателей, всегда были прямолинейными…», – отметила автор материала.

 

В первом письме Луцкий, желая подписаться на журналы «Aus fremden Zügen» и «Slovánský Přehled», просит Франко подать ему их адреса, продолжая: «Я очень Вас прошу, чтобы Вы вволилы мою волю и в возможно коротком времени картой мне ответили. Я буду Вам по сю прислугу весьма благодарен, а наколи обстоятельства сложатся так, что я Вас лично узнаю, – тогда сердечно, лично Вам поблагодарю». Сразу же О. Салий отмечает, что эти надежды «не удалось реализовать ни в ближайшем времени, ни через два года (1904-го), когда Луцкий по дороге в Краков постановил нарочно задерживаться во Львове, чтобы лично встретиться с Франком». Не понятно из этих слов, позже произошло-таки их встреча. Ведь Остап Луцкий во Львове и проводил долгое время тогда. Об этом знаем от Петра Карманского с его «Украинской Богемы», с шестого раздела «Люнатик (Остап Луцкий)» (См. Приложение III). Следовало бы сделать вывод, что писатели лично так и не познакомились, не виделись вживую. Но нет, они таки познакомились лично, встречались вживую. В материале Надежды Мориквас читаем: «Приехав осенью 1905 г. до Львова […], Остап Луцкий пробует, очевидно, установить здесь личные контакты. Тогда не раз и встречался с Франком». Подтверждение находим в письме Остапа Луцкого к Ольге Кобылянской от 22 октября 1905 года: «Сейчас по получении Ваших вестей стрінувся я случайно с Франком, а затем с Гнатюком. […] Говорил мне Франко, что недавно получил письмо от проф. венского университета Яґіча с просьбой о представлении Вашей литературной сильветки и в оценке Ваших произведений. Надо ему (Яґічові) сего, ибо должна передать се референту (міністеріяльному) Вашего представления о стипендию. Франко убеждал меня, что ответ выслал якнайприхильнішу».

 

Сохранилось лишь одно письмо Ивана Франко до Остапа Луцкого (от 19 мая 1904 года), в котором тот прислал для альманаха «За красотой» свою незаконченную поэму «Страшный суд», которую Луцкий, однако, не опубликовал. Зато включил в альманах три поэзии Франко из цикла «Из книги Кааф»: «Во сне я зашел в дивную долину…», «Поэт, тям, на жизненном пути…» и «Ф. Г.» («Девушка, камня драгоценный…»). Первые два стихотворения были до того напечатанные в «Литературно-научном вестнике», а третий – это первая публикация в альманахе.

 

Определяющей в отношениях Остапа Луцкого с Иваном Франком стала пародия первого на второго, она стала как невідчепним камертоном этих взаимоотношений. Собственно, в сборнике «Без маски», кроме пародии «Иван Храмко», Франко касается также стихотворение «Кое-кто» (в котором спародійовано Франко «основополагающие программные взгляды на литературу, тенденциозности в творчестве и критическое отношение к молодых писателей»). Но будем отталкиваться именно от пародии «Иван Храмко». Остап Луцкий совершил бесчинство (тавтология здесь преднамеренная), в смысле – устроил дебош, этакую молодецкую забаву без злого умысла. Богдан Лепкий, которому одно время приписывали авторство этих пародий, так писал о сборнике «Без маски» в своем воспоминании «Иван Франко»: «это Был такой себе юношеский, литературный шутку, каких у других народов никто всерьез не принимает, принимает только, как шутку, и смеется. Но у нас такого не бывало, у нас другие настроения и другие литературные средства. Люди приняли эту шутку всерьез и обиделись. Франко также. Даже очень». На пародию «Иван Храмко» Иван Франко отреагировал стихотворением «А. Люнатикови», напечатанным того же 1903 года в «Литературно-научном вестнике». Вступить в публичную дискуссию с неопіреним «ребельянтом» Остапом Луцким признанного мэтра спровоцировал, по словам того же Богдана Лепкого, его «переработанная и нервное» состояние. Больше всего, пожалуй, взлостили Франко реминисценции и стихотворные парафразы (собственно, цитаты, выхваченные и поставлены в совсем другой контекст) из его поэтических произведений «Бессилие, ах! Какая страшная мука!», «Недолго жил я еще, лишь сорок лет…», «Я поборол себя, с корнем вырвал из сердца…» (из сборника «Из дней печали»), «Поэт говорит» (из сборника «Мой Измарагд»). Остап Луцкий, как и положено пародисту, вырывает фразы из контекста, переворачивает первичные значения фраз и тому подобное. Франко и сам в молодые годы писал язвительные пародии на своих старших современников, разбирался в полемике, и (по словам А. Салий) «несмотря на все теоретизирования по поводу полемик в прессе и даже, несмотря на свои юношеские пробы пера на схожую тематику, Франко не мог простить Луцком его поэтического выпада».

 

Иван Франко написал рецензии на две лирические сборники Остапа Луцкого. На сборник «Из моих дней» рецензия была в целом положительной, в ней Франко засчитал Луцкого к младшей генерации поэтов, поставил его «на видном месте в их ряду», отметил «викінчену и отшлифованную» форму его стихов и тому подобное. В конце рецензии Франко закидывает Луцком, что тот едва не испортил своей сборки завершающим переводом поемки «Веймута» польского поэта Леопольда Стаффа: «Фи, господин Луцкий! И не стыдно Вам отдавать свое перо на услуги таком ничтожном декадентові! Пусть он вас переводит, может, легче будет его передразненим нервам!». Рецензия на сборник «В такие волны» была разгромной. (См. Приложение II). Ба, саркастической, глумливой. В конце рецензии Франко вспоминает о сборник «памфлетов и рифмованных спліток» Люнатика, – именно здесь и кроется причина негативного тона рецензии, а по словам А. Салий, «эта, казалось бы, невинное упоминание на самом деле является ключом разгадки язвительного тона и чрезмерной эмоциональности его рецензии». Здесь закрадывается какая-то противоречие, ведь и первую положительную рецензию Франко написал также уже после выхода сборника пародий «Без маски». Разгадка здесь проста. В сборнике «В такие волны» была размещена информация о том, что в книжном магазине Научного общества имени Шевченко можно приобрести издание «А. Люнатик. Без маски (сатирические, иронические поэзии), второе выданное». Это элементарная, хоть и досадная опечатка: речь шла не о переиздании, а о второй тираж сборника еще с 1903 года. А Франко воспринял ошибку за правду, поэтому и возмутился. Так или иначе, а после сборника «В такие волны» Остап Луцкий стихов больше не писал. То ли он действительно «сломил перо» (по словам Петра Карманского) после Франко критики, или у него были другие резоны перестать писать стихи – это вопрос является благодатной нивой для интерпретаций и домислювань.

 

А еще Иван Франко не оставил камня на камне от молодомузівської программы, сформулированной в статье Остапа Луцкого «Молодая Муза», которая была напечатана в газете «Дело» в ноябре 1907 года. (См. Приложение И). Имеется в виду статья Франка «Манифест “Молодой Музы”, которая была напечатана в «Деле» буквально несколько недель после статьи Луцкого. Но автора манифеста это уже почти не задело, что и видно в его письме к Ольге Кобылянской от 20 января 1908 года: «В фельетоне о “Молодую Музу” написал я всего несколько внимание, а как смотреть на ответ Франка, это не мое дело судить, а собственно это меня очень мало волнует. Я в том ответе вижу лишь злобу и напасть. И это пустое».

 

Завершились отношения Остапа Луцкого с Иваном Франком в целом на позитивной ноте, что видно из двух последних писем. В октябре 1910 года из Черновцов в адрес Франка от Луцкого пришло приглашение: «Имею честь сообщить, что мое вінчанє с девицей Орысей Смаль-Стоцкой, дочерью профессора университета и заместителя краевого маршалка д-ра Стефана и Эмилии из Заревичів Смаль-Стоцьких, состоится день 25 октября 1910 года в греко-католической парохіяльній церкви в Черновцах в часов пол до шести вечером. Остап Луцкий». Иван Франко, следует понимать, поздравил молодоженов письменно, на что получил ответ в ноябре: «Остап и Орыся Луцкие сердечно благодарят за желаня, висказані им добро по случаю их вінчаня».

 

А теперь о исследование-эссе Надежды Мориквас «Любовь “Чужака”, или Апология Ольги Кобылянской». Тот Чужак из названия материала – то желанный Кобылянской любимый, который должен появиться в ее жизни, однако она так и осталась одинокой. Как и в предыдущем материале, основой источниковой базы служит переписка Остапа Луцкого, на этот раз – с Кобылянской. «Если письма Луцкого до Франко проливают свет на характер их переменных личных отношений, свидетельствуя неизменно уважительное отношение молодого поэта к метра, то письма Кобылянской открывают его сугубо человеческое лицо», – пишет Надежда Мориквас. Письма Луцкого к Кобылянской дают возможность постичь «душевные порывы и формирование эстетических приоритетов» совсем еще юношу (на время написания первого письма Кобылянской Луцком было лишь 19 лет).

 

Известны отношения Ольги Кобылянской с Осипом Маковеем, который был предтечей Луцкого на этой ниве. Это тема другого сюжета, но стоит вспомнить, что Луцкий, как и Маковей, увлекся Кобылянской через ее произведения, не видя еще ее собственными глазами. 4 апреля 1902 года Остап Луцкий написал ей первое письмо с просьбой прислать ему «Kleinrussische Novellen» с целью перевода их на словінську язык. Так и завязались их отношения. Того же года Луцкий начал пропагандировать творчество Кобылянской, напечатав в журнале «Slovánský Přehled» короткую рецензию на сборник «Kleinrussische Novellen», которая вышла в Міндені в Германии. Лично Остап Луцкий и Ольга Кобылянская познакомились в середине сентября 1903 года в Черновцах. Друг Луцкого Богдан Лепкий повез его в Черновцы знакомиться с Кобылянской (хоть и сам еще не был с ней лично знаком). Ольга Кобылянская по этому случаю писала своей сестре Евгении: «Сегодня должны были прийти двое господ из Кракова, я уже приготовилась и жду их. Наколи бы они сегодня не пришли, то завтра я не смогу их принять, потому что завтра берет мать купели (от вчерашнего дня принимает ванны в полуденную пору), и надо хлеб печь, еду готовить». Двое господ таки пришли в тот день. Затем Луцкий письма Кобылянской подписывал уже просто – Остап. «Такое право, – пишет Н. Мориквас, – дала ему живая встреча с женщиной, которую до сих пор только представлял-намислював. И эта женщина наверняка сумела подать ему свои знаки радости от узнавания родной души, от не-разочарование, что он имеет именно такое лицо и такой голос (она была влюблена в его голос!)». Сорокалетнюю Ольгу Кобылянскую Остап Луцкий застал еще в расцвете красоты и сил. Через каких-то несколько недель после его посещения Черновцов, а именно 13 октября 1903 года, она претерпела первого апоплексический удар, приведший к частичному параличу. «И это же надо, – продолжает Н. Мориквас, – чтобы Судьба так уласкавилася над молодым Остапом, что он успел увидеть Ольгу Кобылянскую, когда она еще была живым воплощением Красоты и Добра! И так он попал в добровольный плен этой “немки, креольки”, который длился до тех пор не развеялись чары его поэтической музы».

 

Затем Остап Луцкий издал альманах «За красотой»; это уже общие места.

 

От 1907 до 1910 года Луцкий часто видел Кобылянскую – по той простой причине, что поселился в Черновцах. В письме-воспоминании к редактору журнала «Мир» по случаю празднования 40-летия литературной деятельности Ольги Кобылянской Остап Луцкий писал: «Я познал Кобылянской лично 1904 года. Ко мне тогда приехал на село Богдан Лепкий, и мы оба поехали навестить ее до Черновцов. Позже я сам осел в Черновцах и от 1907 до 1910 был очень частым гостем». Остап Луцкий писал Ольге Кобылянской: «Так очень секретно говоря Вам, я приехал к Черновець почти только потому, что Вы здесь живете». Юрий Луцкий прокомментировал это письмо своего отца достаточно скептически, отметив, что отец приехал в Черновцы работать в газете «Буковина» на приглашение Степана Смаль-Стоцкого.

 

Или любил искренне Остап Луцкий Ольгу Кобылянскую? – вот в чем вопрос. Вопрос открытый. А вот Кобылянская любила его, в чем признавалась всему миру. Тот «целый мир» – то Леся Украинка и Христя Алчевска. В письме Леси Украинки от 22 декабря 1908 года есть слова: «Занимался “хтосічок черненький” какое-то время душой одним молодым человеком по имени Остапом Луцким, но теперь уже… и перестал ему верить. Осип Маковей убил в чорненькім веру в мужчин, и теперь он и Луцком не верит». А Христе Алчевской сразу после возвращения с лечения писала: «Сожаление о том говорить, но мне кажется, что он меня уже не любит. Не имели себе неоднократно что говорить. А он конечно всегда имел… хоть и я не имела. Я знаю, все скоро закончится. Я это чувствую». Чувство не подвело ее. В 1910 году Остап Луцкий женился с дочерью Смаль-Стоцкого Ириной, а после медового месяца стал директором банка «Крестьянская касса» (в адресной книге Черновцов возле адреса Karlgasse, 35 есть запись: «Остап рыцарь фон Луцкий, директор Селянской кассы – домовладелец»). Нельзя не согласиться с Надеждой Мориквас, что вместе с завершением «романса» по Кобылянской закончилась Остапова молодость и литература.

 

Раздел «В проводе общественной и политической жизни» состоит из четырех статей Василия Деревінського: «Адъютант архікнязя: военная карьера», «Во главе кооперативного движения», «Посол польского Сейма и Сената» и «Трагедия галицкой интеллигенции». Эти материалы являются неоценимыми для создания обширной и объективной биографии Остапа Луцкого, из них видно все величие его личности. Написаны эти статьи доступно, исчерпывающе подана антураж, определено место Луцкого в историческом процессе, акцентировано на его неиссякаемой энергии, которая так помогла украинству в Галичине на разных уровнях. Благосостояния народа можно было достичь, развивая кооперацию, поэтому это движение и возглавил Остап Луцкий. Случаются в этих статьях (на уровне исключений) и языковые неоковирності («армия пыталась нанести контрудар по наступающим российским войскам», с. 288), и невичитані «блохи» (Ліларське, а не Врачебное общество, с. 370).

 

Раздел «Произведения Остапа Луцкого» состоит из четырех подразделов и включает в себя значительную часть его оригинальных произведений. В первом подразделе приведены полностью все три его поэтических сборника: «Без маски» (1903, как уже знаем, под псевдонимом А. Люнатик), «Из моих дней» (1905), «В такие волны» (1906). Сборник «Без маски» вышла в Коломые на средства автора с подзаголовком «История новійшої литературы. Заметки – проблемы – дезидерати». Слово «дезидерати» здесь употреблено, вероятно, в значении «вещи, книги, необходимые для пополнения коллекции, библиотеки». Думаю, это слово нужно было расшифровать в примечаниях, как и целый ряд других употребляемых слов. Расшифровка в примечаниях требуют и другие вещи, а этим почему-то злегковажено.

 

Остановлюсь пока только на необходимости розлогіших примечаний к сборнику «Без маски». В ней чуть больше десятка пародий. Без примечаний непонятно, кого именно они касаются. Некоторые названия прозрачные, а другие «за туманами». «Иван Храмко», понятно даже хрестоматийно, что то Иван Франко, «П. Лярванський» – то Петр Карманский, «Василий Плащовський» – Василий Пачовский, «Остап Влуцький» – то автопародія… Как отметил устно Даниил Ильницкий, вкралась здесь и одна корректорская ошибка, слишком «ревна» – последняя пародия напечатана под названием «Сергей Ефремов» (с. 466), а должно быть «Сергей Єрфемов». Сборника «моих дней» и «В такие волны» вышли во Львове; в них, кроме оригинальных стихов, довольно значительное место занимают переводы. Поэтическое творчество Остапа Луцкого небольшой по объему; несмотря на определенную предвзятость к нему, он все же имеет эстетическую ценность. Справедливым представляется предложение Д. Ильницкого: «…прочесть стихи Луцкого без литературоведческих установок сначала, а уже потом попытаться взглянуть на них вне контекста и інтертекстом, а лишь как на тексты, отбросив наслоения той ауры, в которой они были творимые». Ради примера приведу хотя бы один стих Остапа Луцкого, которого нет в рецензируемом издании, потому что он не печатался в сборниках, а происходит из альманаха «зелье Привезено из трех гор на свадьбу» (1907):

 

* * *

 

Не сердись!.. Это правда, – я не знаю,

и я на то вполне уже не интересен,

ли волос у тебя темный, моя дорогая,

или темнавий?..

 

Не сердись!.. Ей-богу, потому что даже сего

не мог бы я сказать,

или у тебя зелень на глазах, любимая,

или блаваты?..

 

И овк не узнаю, ты в воскресенье

на шляпе имела цвет, перце…

И знаю я: святая душа у тебя

и очень доброе сердце!

 

Подразделение «Литературная критика, культурология, манифесты составляют шесть материалов. В литературно-критических принадлежат статьи «Литературные новости в 1905 году» и «Ольга Кобылянская». В начале относительно обширной статьи о Кобылянской автор создает своеобразную триаду (чтобы не сказать троицу) величайших натогочас украинских писательниц: «Три женские большие таланты занимают славное место в нашем возрожденном писательстве: Марко Вовчок, Леся Украинка и Ольга Кобылянская. Все три – другие, но при том такие маркантні, характеристические, что высоко стоят над всеми товаришками своими, а и в целой литературной общине отличаются весьма знаменательно, ясно». Пиетет Луцкого к Кобылянской не омрачает трезвого анализа ее произведений. Со статьи » литературные новинки 1905 года выделю лишь информацию о роман Агатангела Крымского «Андрей Лаговский», который я склонен считать едва ли не лучшим романом в украинской литературе в целом. Луцкий по свежим следам публикации воспринял его достаточно критически: «А Крымского “Андрей Лаговский” – странная повесть. Автор хочет представить им современного дегенерата. Это ему решительно не удается. Наиболее сплошной представляется мне первая часть романа. Следовательно все рвется». Полный текст романа состоит из четырех частей (полностью роман был опубликован уже значительно позже смерти автора), в 1905 году под одной обложкой были опубликованы первые две части – «Не поладят» и «Туапсе». Наблюдения Луцкого представляется вполне резонным, ведь первая часть романа (первая публикация которой был еще в 1895 году) является наиболее целостной и динамичной, но она является лишь частью шедевра вместе с последующими тремя частями.

 

До манифестов можем зачислить предисловие к альманаху «За красотой», «Наше слово» от Редакционного комитета журнала «Мир», незапамятной статью «Молодая Муза». Культурологической следует считать статью «Современное состояние культуры Галицкой Руси», написанную по-польски (и подписанное: Станислав Луцкий) и опубликованную в краковском месячнике «Критика» в 1904 году. Собственно, здесь опубликован фрагмент этой статьи, когда я ее переводил для сборника «Молодая Муза» (он так и не вышел). В издании же «Муза и чин Остапа Луцкого» под этим текстом указано: «С польского перевел Григорий Чопик». Этот курьез мы утрясли с составителем Петром Ляшкевичем. За то, что в издании есть переводы Григория Пробочку двух выступлений Остапа Луцкого в польском Сейме, то и под переводом фрагмента статьи указан «автоматически» также он. Поэтому теперь я имею полное право одним из своих десятков, а десятков псевдонимов считать и «Григорий Чопик», что и зафиксировано в рецензируемом издании.

 

Отдельный подраздел творят публицистика, статьи о кооперации, сеймовые речи.

 

В подразделе «Дневник, воспоминания» опубликован «Дневник из Украины 1918 г.» и мемуарний эскиз «На Великом Лугу (Из быта УСС-ов на Большой Украине)» (написан в мае 1925 года). Дневниковые записи охватывают период от 1 апреля до 10 мая того года. Хоть объем и небольшой, но зато сколько там аутентичности. В мемуарном шкіці Остап Луцкий описал события также с мая 1918 года. Акцент сделан на посещении «молодым габсбургским архікнязем Вильгельмом» вместе с штабом и представителями Украинского Сечевого Стрелецтва (по приглашению атамана Болбочана) Великого Луга именно на Пасху того года, который пришелся на 22 мая. Штаб архікняза находился тогда в Александровске (теперь Запорожье), поэтому отправились именно оттуда. Луцкий со вкусом пописує те события: «Своевременным утром выехал архікнязь со мной на машине из Александровска. Замечательная погода. Радостно улыбается степь до Днепра и солнца. Сердце радуется кождим усеянным клочком земли, кождою слоем доброй дороги, кождою древесиной, добрым домом, кождим хоть бы и немецким богатым селом, кождим жаворонком, кождим дуновением ветра, ведь все это наше, родное, снова свободно!». В Большом Луге антураж описано с истинно гоголевской сноровкой: «Музыка играет, при затруднении троп с лакомством здесь продают льосы и хвалит их определенной выигранной вещью, там гостят водкой, вон там медом, а вот там гадает остроумная гадалка. Лучшие запорожские девушки собирают пожертвования на “Просвета”. Дядьки, женщины, парубоцтво, дети – все жмется к галичанам, к сечевых стрельцов, хочет видеть их и познать». А сама забава описана так: «Среди сада – малая левада. Здесь заставлены столы. Хозяином является именно село. Садится за стол князь и атаман Болбочан со своими штабами, полковник Петров, сотник Букшований и другие старшины сечевых стрельцов. Вокруг стола сотки людей. Каждые полчаса становится от столов одна группа крестьян и садится второй. Крестьяне упрашивают, гостят, плывут речи и разговоры, отсюда звучат песни веселые, гордые и бодрые. Уже освещенный факелами и лампочками сад гудит здоровым запорожским смехом, пением и танцами». Мог бы с Остапа Луцкого развиться и неплохой прозаик.

 

Раздел «Остап Луцкий – переводчик» освещает переводческую грань его таланта. Сперва идут «Смерть Офелии» Станислава Выспянского (с польского) и «Смерть Тициана» Гуго фон Гофмансталя (с немецкого). И драматическая картина, и драматическая поэма комбинированные танатичною темой. К чему бы это? Это следовало бы исследовать в психоаналитическом ключе. Далее идет совместная статья Владимира Моторного, Андрея Моторного и Александра Медовнікова «Неизвестные и забытые переводы В. Луцкого с чешской современной поэзии», после которой логично присутствуют переводы стихов Отокара Бржезины, Ярослава Врхлицкого и Йозефа Сватоплука Махара. Фамилия первого подано как Бжезіна (что и указано в примечании: «транскрипция фамилии автора передана В. Луцким неточно; правильно – Бржезина»), а второго подано как «Врхліцки», сохраняя такое «луцьківське» написание, с которым можно еще как-то согласиться, и не согласиться с сохранением перекладачевої ошибки, когда он подал третьего чешского поэта как «Я. С. Махар» (что также указано в примечании). Поэт имеет право на ошибку, но составители или редакторы такого права лишены. Поэтому неудивительно, что и в тексте, и в оглавлении имена Махара не то, что не расшифрованы, но и приведены с сохранением ошибки.

 

В статье Моторного–Моторного–Медовнікова указано, что не так давно во Вроцлавском архиве был обнаружен рукописный сборник переводов Остапа Луцкого из зарубежных поэтов «Ex libris», с которой Медовников и снял копии со страниц с переводами приведенных здесь стихов. В том же рукописном сборнике могут быть и непечатаемые переводы. Интересно было бы ознакомиться с этим сборником, а то и издать его отдельной книжкой (с соответствующим редактированием и комментированием).

 

В материале Тараса Лучука «Остап Луцкий – переводчик древнегреческой поэзии» приведены все известные поэтические переводы Луцкого с древнегреческой (печатные по жизни переводчика). Переводы разделены на три подборки (сохраняя авторскую композицию): «Греческие строфы», «Песни Анакреонта» и «Старые песни» (стихи Алкея, Сапфо и Анакреонта). При этом случае вспомню кое-что о «Греческие строфы». Когда на рубеже восьмидесятых и девяностых годов я днями-неделями-месяцами, да и годами сидел в библиотеке, фронтально просматривая всю (!) украинскую периодику конца XIX – начала ХХ века, собирая материалы для своей кандидатской диссертации, то как-то в газете «Дело» за 27 июля 1908 года в рубрике «Малый фейлєтон» наткнулся на подборку «Греческие строфы: (Осипу Роздольским – присьвята) / Перевел Остап Луцкий». Это восемь древнегреческих эпиграмм с «Палатинської антологии». Я сразу же переписал ее целую карандашиком от руки для своего брата Тараса, классического филолога. Завершает раздел материал Яремы Портного «Остап Луцкий – переводчик стихов Эмиля Вергарна».

 

Раздел «Письма» открывается статьей Юрия Луцкого «Папина творчество и переписка», далее идут тексты писем Остапа Луцкого до Ивана Франко и «Литературно-научного вестника», Ольги Кобылянской, Антона Крушельницкого, Василия Щурата, Федора Вовка, Александра Барвинского, Владимира Старосольского, жены, а также письма с Великой Украины. Добавлено в этом разделе также письмо Юрия Луцкого до Петра Ляшкевича, где он объясняет решение своего отца в сентябре 1939 года оставаться во Львове, а не убегать от «первых советов», подкрепляя это его высказыванием: «Если мы были генералами в добрые времена, то и теперь не можем покинуть наш народ». Также из письма к Ляшкевича приведены «Воспоминания о некоторых моментах, в которых я видел поэтическую натуру отца», которые заканчиваются пассажем: «Знаю, что папа имел большую симпатию к лемков (может, потому, что Лука не была так далеко от Лемковщины). Раз, на прогульці до Ворохты, он мне рассказывал, что его может лучшее стихотворение – “Ой верше, мой верше” взят из лемковской песни, где вторая строка по-лемківськи был уж нам так не буце, уж нам так не буце, как нам было первое». Во-первых, подозреваю, что вместо «буце» дважды должен быть таки «будет», потому что такого дивогляду в лемковской говоре я не встречал ни в одном источнике, поэтому, скорее всего, это или неправильно отчитанные буквы, или же коректорський упущение. И тем не менее, потому что интереснее «во-вторых». Это была словно какая-то загадка для меня. Такого стиха «Ой верше, мой верше» я не знаю в поэтическом творчестве Остапа Луцкого, зато такую лемковскую народную песню знаю в нескольких вариантах. Неужели опять блуд? В сборнике А. Луцкого «В такие волны» есть стихотворение «Эй, горы!.. Верхами…», четвертая заключительная строфа которого выглядит так: «Будь здоров, верше, / мой зеленый верше! Уж нам так не будет, до смерти не будет, как первое, как первое…». Пожалуй-таки, и таки точно, именно это и имелось в виду.

 

В «Документах» есть две позиции – «Докладная записка» об аресте руководителей УНДО, Луцкого частности, и «Карточка задержанного», в которой неграмотный следователь-энкаведист специальность отметил вместо «кооператор» – «кондитор» (и смех, и грех).

 

Далее идет информация об авторах разделов, статей, эссе, материалов, переводных произведений, адресатов писем Остапа Луцкого. И, конечно же, библиография (как же без нее, любимой), а также примечания и фотоматериалы.

 

Замечаний к изданию немного, да и то они мелкие. Вот в статье Василия Деревінського «Исторический фон: Галичина…» в контексте июльских событий 1910 года вокруг Львовского университета читаем: «В результате жестокой схватки погиб украинский студент Адам Коцка, а другие получили ранения» (с. 36). Имеется в виду Адам Коцко, а не Коцка.

Письмо Антона Крушельницкого (от 08.02.1904) присланный из локации: Krakóv, Univerzytet (с. 818). А уже на следующей странице письмо Василия Щурата (от 23.03.1904) присланный из: Kraków, Universytet. Или это коректорський недосмотр, или так и было в оригинале, а объяснить это можно разве тем, что переехав из Праги, Луцкий еще на письме латиницей не отвык от «чещини», лишь впоследствии обратившись к «польщизни» (варьирования v/w, z/s).

В подборке фотоматериалов является иллюстрация с фотопортретом и факсимиле Остапа Луцкого с подписью: «Страница сборника “В такие волны” (Львов, 1906)» (с. 905). Страница она и есть страница, посполитая. А выглядит на то, что таки фронтиспис.

А еще книжка имеет две шматяні закладки – белую и красную. Это если не провокация, то по крайней мере безголовье – в таком издании давать закладки цвета польского национального флага. Не мусово было давать закладки желтую и голубую, но по крайней мере не белую и красную.

 

Издание «Муза и чин Остапа Луцкого» стало и самым полным изданием его произведений, и солидным собранием материалов о его жизни и творчестве, а заодно и ценным источником для дальнейшего исследования этой неординарной личности. Силу музы Остапа Луцкого оказалась в том, что он стал «лучшим поэтом между экономистами и лучшим экономистом между поэтами» (по словам Петра Карманского), то есть с переквалифицировался в поэта выдающегося деятеля украинского общественного движения в Галичине, грубо будь сказано. А безчинність (то есть шуточная бешкетність) оказалась в истории украинской литературы интересным прецедентом оживление литературной жизни.

 

 

Приложения

 

Приложение И

Остап Луцкий.

«Молодая Муза»

 

Знаменем последних десятков лет является то, что на всех полях человеческой мысли ломятся древние истины и понятия. Необычно (как на философа) спопуляризований Ницше выслал в широкие круги современного мирового общества своего «Заратустру» и тот наверное еще больше, как все предыдущие прорицатели, обратил внимание всех, что с ним встречались, на том, что приблизилось время аналитической контроле для многих наших понятий о наиболее интересные для нас жизненные дела. С появлением «Заратустры» и других знаковых для современной волны висланців названного выше поэта-философа вяжется, как известно, целый ряд аналогичных дальнейших появлений в мировом писательстве. Началась новая горячкова контроля, догма за догмой падали в провал забвения, или в угол более или менее живых воспоминаний, а под всем этим билось главный источник современного кризиса и скорби: боляк всего современного общественного строя. В современной человеческой общине все чаще стал появляться тип человека, что потеряла всякую веру и надежду и сей брешь в душе современного человечества лучше кажется заобсервував и разобрал славный А. Франс в своей небольшой но очень ценной студии п. н. «Почему мы грустные?» Когда уже отбросим сейчас все царство современных сомнений и перекрестных кликов в направлении нашего познания а ограничимось только на объем человеческого чутья в сфере литературы и философии то достанет назвать только Ницше, Ибсена и Метерлинка и древнего Бодлера, чтобы всем ярко вспомнилось то живое биение современного, не в меру может уязвимого человеческого сердца и чтобы вспомнились нам все его приюты там, где – хотя бы в облаках нового мистического неба – оно могло найти свое тепло и спокойствие среди бурных дней.

 

Отся новая волна, где раньше уже зашумела более плотинами старых, определенных правд а которая несла на себе целые сплавы жгучих сомнений и сорванных старых мостов, пришла к нам только недавно. Первой маркантною ласточкой этого изменения было для нас то, что начала нам говорить Ольга Кобылянская. Ее путем пошли вторые а одновременно психе современного поколения вперве начала переживать те все внтурішні горькие беспокоит под бременем которых страдали вообще большие круги современной мировой суспільности. Новая волна зашла в обыденных комнат и появились новые люди с новыми загадками, трівогами, терпіннями и с новыми потребностями для успокоєння своих мыслей и желаний.

 

Пришла к нам эта волна тогда как в лучшем зеркале внутренней жизни, себ-то в штуке (у нас в литературе) был у нас обще признан реализм. Большую санкцию давали ему такие почтенные и уважаемые имена, как: Нечуй-Левицкий, Мирный, Франко, Карпенко-Карый. За ними шли вторые, шли вежливо, хорошо разношенной путем. Побороли давний слащаво-наивный или уныло-неумел уже на то время сентиментализм и все они торопливо заботились о том, чтобы для битых горем братьев своих говорить слово жизненной п р а в д ы и чтобы подавать всю правду так, чтобы из сего вышла к о р ы с т ь для недалеких хотя бы дней. Рисовали дрянь и красоту жизни, впитывали их в черные и белые характеры и в тот способ ясными и яркими образами ставили своим людям жизненные проблемы и нужны развязки. Вдивились в черную землю, с терпением терпели, обидчиков ненавидели и все держались тех границ, в которых каждую описанную нами событие можно было сконтролювати метрою и каждую их тенденцию обычным розумуванням. Их правда должна быть умная, объективная, общественности нужна. И в том направлении понимания литературного творчества выросли и поспели неодні весьма ценные произведения нашей словесности. Вне всякого пониманием творчества остается искренний, свежий талант и теплое сердце творца. Где они там все найдется место для больших произведений.

 

А однако… пришла пора, когда начало не хватать отся умная правда. Тем более, что и она со временем потеряла свою краску и мертвіла в менее остроумных умах своих глухих на все остальное жрецов. Все больше можно было в ней почувствовать тесноту и духоту, а понимание общей пользы, которая должна была идти от нее, повис тяжелым камнем над все большей громадой тех, что не могли признать ни той пользы ни что больше не могли согласиться с тем, чтобы тенденциозный утілітаризм должен был идти в паре с творческим человеческим чутьем. И действительно наиболее сухие обсервации, которые вне тем в ничем не занимали уже нашей души ни даже обычного любопытства начали уходить в литературу, потому видано в них «документов времени», суспільницькі и патриотические тирады называли поэзией, потому что были в согласии с старым пониманием правды и общей потребности. Муза, которая водила когда по миру великолепные индийские и греческие эпопеи, рассеяла миллионы найсердечніших народных песен и песнопений, отсих нежнейших отзывов сердца и захватов бесполезной красотой природы, – Муза, что оставила по себе классические (хоть и непрактичны в будни) греческие резьбы и рвалось под небо до звезд и до облаков, – теперь, раз у нас и еще где-то, должна была идти в паре со всеми необыкновенно впрочім заслуженными д.д. Грінченками, имела проповедовать в «артистических» произведениях как например красиво есть быть украинским патриотом и какая это мудрая дело отсей демократизм! И дошло до того, что из этой тесной духоты, которая с изменением всей внутренней атмосферы стала уже дусити всех, малые люди сделали засаду. Провозгласили, что не свободно выходить авторам за пределы, до которых доходит обычный человеческий глаз, не свободно руководитися создателям древней методике искания славной «объективной» и практической правды, не свободно разбирать смутків, упреков и надежд души, ибо это пустое и глупое. Болотом смеха обкинув д. Ефремов всех, вне забастовкой видели другое еще небо и ад в душе человека или в безмежнім царстве природы. Офіціяльно проскрибовано и осмеяно творчество таких талантов как пр. Кобылянской, а на престоле посажено многих, в которых всем имуществом был уже только деревянный, сухой шаблон. Сколько плохой и смешной злобы зужито тогда не надо здесь приводить.

 

Отряды начала соревноваться реакция против сего направления и против этой системы в нашем писательстве. Новое поколение творцов и читателей поняло и почувствовало, что штуку не свободно запирать в тесном матеріялістично-позитивістичній клетке, что надо отделить материал газетярських менторств от поэзии и всего артизму, что не свободно запирать уст создателю когда он заговорит о том, что сердечной кровью или безкрайною тоской в душе его заясніло. Воля и свобода в содержании и форме, но все искренность и тепло сердечное и понимания всех нежностей в человеческих чувствах и в найсубтельніших тонах природы – вот и вся девиза молодого литературного тона. Артистическая творчество не должно быть боной ни нянькой ни пропагатором, ибо матерью ее санкцией является только внутренняя, душевная, сердечная потребность творца, которая в никакую розумовану ящик не дано замкнуть. Не вдоволює кого круг позитивного мира – так в творчестве как в артистической мечты, свободное ему стелется путь даже в метафизические, мистические края. А все сие должен иметь артистическую форму. Не утілітаризм в хорошем, но скорее уже красное в кориснім должно быть. Хорошая вещь холодный ум и проповедничество, но и их огреть надо огнем своего сердца и суспільницько-патриотическая поэзия должна быть п е р е д о в с и м п о е с и есть ю. Реализм и натурализм в штуке не пройдет бесследно, но кто по старому захочет противопоставить разум чутью, кто вне идеей не заметит сердечного чувства, вне ясными состояниями сознания не увидит неясных, тех, что плавают по плесу души но относятся к ее глубокой жизни и является источником творческих видений и интуиций – то в том месте все запутается и до цели не дойдет.

 

Отся новая атмосфера дала нам Кобылянской, Стефаника, Коцюбинского, Лесю Украинку (пр. «Одержимая»), Лепкого, Щурата и многих других, наиболее выдающихся писателей последней эпохи. В той атмосфере, когда по выступлениям больших и маленьких д.д. Ефремовых стало уже на нашей творческой ниве слишком горько и обидно возникла и «Молодая муза», первая своего рода организация наших писателей и творцов, которые не могли согласиться со старым обычаем и пожелали идти своим путем далеко от всей чужой напасти.

 

А формальное основания «Молодой музы» надо поблагодарить случайные. Ближайшие други между молодыми писателями (Б. Лепкий, Василий Пачовский, Петр Карманский, Михаил Яцкив, С. Чарнецкий, Остап Луцкий, С. Твердохлеб и В. Бірчак) собрались в один коллектив и для указания своей солидарности в понимании артистического творчества начали издавать свои произведения под общим кличем: Молодая муза.

 

Отся общительная постановление может сейчас почванитися тем, что к этой волне появилось уже восемь томиков из произведений сего кружка уже под знаменем «Молодой музы». По «Жертве штуки» (рассказы). Пачовського появились: новые поэзии П. Карманского («Блудные огне»), рассказа Н. Яцкова п. н. «Сказка о кольце», новый сборник стихов В. Пачовського («На стоке гор»), рассказы В. Бирчака («Под солнцем юга»), совместная однодневка Молодой музы п. н. «Зелье Привезено из трех гор на свадьбу», а в конце две первые сборники молодых поэтов С. Чарнецкого («В часе сумерку») и С. Твердохлеба («В зеркале плеса»). Нечего вдаваться здесь в какую-нибудь оценку отсих выпусков «Молодой музы». Обще однако говоря надо отметить, что имена Бы. Лепкого, Петра Карманского, В. Пачовського или М. Яцкова дают разве определенную основу надежды, что в той группе должен доспіти неодин ценный цвет нашего писательства. Сборник новых стихов Бы. Лепкого появится уже вскоре, под фирмой «Молодой музы», а «Блудные огне» П. Карманского, «Сказка о кольце». Яцкова и «На стоке гор». Пачовського вероятно содержат в себе неодну вещь которую напрасно искали бы мы где-нибудь в нашей литературе. Очевидно это и то может не прийтись по нраву, но все остаеться то стремление, чтобы вырваться от офіціяльних шаблонов и искать приюта для своего «я» свободно где только сердце рвется. Под крыльями «Молодой музы» вырастают также новые литературные силы, и при том не надо забывать, что это первые попытки данных авторов а не исповедь «Молодой музы».

 

Мечтой «Молодой музы» есть, чтобы присоединить к своей кружка всех наших создателей близких сему пониманию штуки, которому она клонится и се ей видимо удастся. Зачеркуючи все более широкие круги в своим расцвета «Молодая муза» уже вошла в согласие с некоторыми писателями из зарубежной Украины и в недалекой будучности появятся уже под ее фирмой произведения тамошних наших літератів.

 

Чтобы при том вообще дать у нас почин к сотворению крайней артистической культуры и чтобы свой литературный отдел случить с представителями наших творческих сфер «Молодая муза» старается прижать к себе и артистов-нелітератів. Пока как други «Молодой музы» заявили себя известный наш різьбар Михаил Паращук (которого произведения как раз теперь осматривать еще можно в львовским салоне штук красных) и художник Модест Сосенко.

 

Еще одна маленькая, но характеристическая заметка. Под флагом «Молодой музы» появилась недавно сборник С. Твердохлеба. Член «Молодой музы» д. С. Чарнецкий поместил оноді в «Руслане» очень неласковой рецензию на сию книжечку. Итак уже есть недоразумение. – Нет. Правдивые други говорят себе правду, очевидно свою, индивидуальную правду.

 

Впервые напечатано в газете «Дело», 1907, № 249.

Печатается по изданию: Остап Луцкий – молодомузець / Собрал Ю. Луцкий; Вступительная статья Б. Рубчака. – Нью-Йорк: Объединения украинских писателей «Слово», 1968. – С. 55-59.

 

 

Приложение II

Иван Франко.

«Остап Луцкий. В такие волны.

Поэзии 1902-1906. Львов, 1906. Из типографии народовой Манецьких, 12°, стр. 56»

 

В такие волны… Ну, наверное! В такие волны умный мужчина сделает глупость, талантливый поэт напишет чушь, д. Луцкий будет «серым словом» говорить о «неповинный карб», «незгійний боль», «замерзших волн обеспокоены гребни», «кровавые, зимние слезы», «грустные пеани», о «оборожі» в значении церемоний или российского жеманства, о том, как «солнышко злотисте вьется свыше крыши» и другие подобные, мира неизвестные вещи. Но розважний человек напишет и бросит, сделает глупость и направит, а д. Луцкий взял и напечатал. Еще и патрет свой добавил, на котором не видно ни следа тех «вечных ран», «ядовитого сумму, морозит воспоминания» и других пессимистических и розпучних причиндалов, которыми начинены его поэзии. Колорит в книжечке серый, начиная от предисловия, в котором автор называет свои стихи серыми записками; а в тех «записках» пошло все именно серое: серые строфы, серое слово, серая тоска, серая расстояние, серые ломти и серый лан. Много трезвон в стихах; и «сумм тяжелый неустанно звоном звонит», и «ветры звонят на вечную память», и грусть «вниз головку клонит и – звонит», и даже «меланхоличная осень идет над серый, тихий лан и звонит, звонит, звонит». Мнение, то есть обдуманная прочувствована жизненная тема, встречается разве в переводах и наслідуваннях с Таборського, Розенфельда, неизвестного французского поэта (хороший, хоть немного чопорный стихотворное письмо смертельно раненого рекрута к женщине) и Махари («Наполеон»); сам поэт в собственных произведениях сеи інгредієнції употребляет меньше, – для него главная вещь тона, цвета и настроения. Самое ценное в книге то, что не новое. Группка хороших стихов «На верхах», перепечатанная автором зачем из изданной в прошлом году сборника «Из моих дней». Это также, пожалуй, так себе, «в такие волны». «В такие волны», то есть багателізуючи себе эстетический вкус и свою собственную репутацию, автор перепечатал вторым изданием и поместил на остатній странице в реестре своих «произведений» также известную сборник памфлетов и рифмованных спліток «Без маски». Как говорю, «такие волны» можно не раз сделать глупость, но у кого «такие волны» повторяются хронически, поэтому легко снискать себе репутацию несерьезного человека.

 

Рецензия И.Франко «Остап Луцкий. В такие волны» впервые напечатана в журнале «Литературно-научный вестник», 1906, т. 35, кн. 7, с. 180.

Текст печатается по изданию: Франко. Собрание сочинений: В 50 т. – К.: Наук. мысль, 1982. – Т. 37. – С. 136-137.

 

Приложение III

Петр Карманский.

«Украинская Богема» (фрагмент).

«Люнатик (Остап Луцкий)»

 

– Ты мой, Остап! Ты умеешь свой товар продать! Ты хоть бы перечитал слушателям анонс из «Дела», то захватишь их и тронешь, словно бы читал гениальную поэму.

 

Так говорил Н. Яцкив всегда, когда Луцкий произносил перед публикой собственные или чужие стихи…

 

Вышел из школы Лепкого, весь пересякнув мировоззрением Лепкого, имел для него большой «сентимент» и по сегодняшний день остался ему верен, и наравне с ним вспоминает эпизод своего короткого пребывания в Кракове, под опекой и влиянием «Бодя», как августейший период своей жизни. И под каждым обзором отражает своего крестного отца.

 

Его поведение, стиль лукавых и способность хорошего лукавых и декламаций – все то ставит их обоих рядом с собой, как близнецов.

 

Мне и до сих пор непонятное, что с первого дня приезда Луцкого из Кракова до Львова связало нас обоих с собой до того, что мы ни на час не расставались и даже каварняна прислуга называла нас Кастором и Полюксом. Мы же под каждым обзором творили разячий контраст друг к другу!

 

Был, может, больше всех молодомузців, «шенґайстом». Ценил перед всем Кобылянской и культ для нее распространял как мог; ей посвятил альманах «За красотой», который должен был быть манифестом и символом веры укладчика и тех, что приняли в нем участие. Его же лозунгом была догма «искусство для искусства». Во имя этого лозунга решился сорвать один листик из лаврового венка Франко, за что пришлось ему трудно искупить.

 

Или как раз этот инцидент был вирішним в том, что он «сломил перо», – это его секрет. На всякий случай плохо на этом не вышел, так или этак, или так, новые потентати пера были бы его отдали до амбара, как сделали со всеми его давними товарищами.

 

Так, так: богиня красоты у нас очень причудливая и изменчивая. И ее культ редко кому получается на здоровье. Самое важное то, чтобы вичути, когда следует взять сепарацию от нее. Потому что мы нация эфемерид.

 

Остап Луцкий это вичув. И случилось так, что он сегодня у нас лучший поэт между экономистами и лучший экономист между поэтами.

 

Такие парадоксы у нас случаются редко. Экономистов-поэтов было и есть у нас довольно; зато поэт-экономист – это «avis rara».

 

Печатается по изданию: П Карманский. Украинская Богема / Составление, предисловие и примечания П. Ляшкевича; Научный редактор И. Лучук. – Львов: Олир, 1996. – С. 56-58.

 

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика