Новостная лента

Поздний поезд до Парижа

30.04.2016

В одном из своих прозаических произведений остряк Генрих Гейне рассказывает, что, собираясь посетить Лондон, он твердо решил не удивляться величию города. Но увидев Лондон, оказался в ситуации школьника, который решил не испытывать нагоняй, которого ему всыпали. Несколько дней назад нечто подобное случилось и со мной.

         

Только в моем случае речь идет не о лондоне, а о париже.

 

 

Для большого количества людей, которые родились в Советском Союзе, безразлично, в какое именно время, Париж был, пожалуй, одним из главных символов всего прекрасного и безнадежно недостижимого. Для нынешних сімдесятилітніх и шестидесятилетних, да и младших бывших советских женщин, это недостижимое воплотилось в силуэте Алена Делона, а для мужчин – в млосному взгляде Бриджит Бордо. Французские фильмы ‘70-80 годов, действие которых часто происходила на фоне парижских кулис, сладко будоражили коллективную советскую фантазию. Прекрасное недостижимое угадывалось за клоунадой Луи де Фюнеса, за крутостью Бельмондо и тяжелой элегантностью Жерара Депардье (который несколько лет назад так скомпрометировал себя в глазах украинцев). Акустическую же присутствие Франции и Парижа в советском коллективном подсознательном навсегда безупречно обеспечили Джо Дассен и Марей Матье.

 

Однако все они лишь дразнили, приблизиться к ним мешала тяжелая завеса. Она существовала не только в политическом, но и в ментальном измерении.

 

Конечно, была еще литература с ее мушкетерами, графом Монте Кристо, уродливым горбанем из Собора Парижской Богоматери, с полотнами Флобера, Стендаля, Бальзака. Для посвященных были скандальные проклятые поэты с последователями в 20 веке. Для других посвященных – маркиз де Сад, свободная любовь и фильм про Эмануэль. Словом, много цветных стеклышек, из которых каждый выстраивал свой калейдоскоп под именем Париж, нося его в себе как параллельную, но недостижимую реальность.

        

Когда петля основной реальности слишком уж сжался, из внутреннего кармана мы вынимали калейдоскоп. Свои города, в которых было хотя бы несколько домов с несоветской эстетикой, мы охотно называли «маленькими Парижами». Женщин, которые осмеливались носить на шее изящно повязаны цветные платки, мы сравнивали с парижанками. А небольшим усилием фантазии телебашня во Франковске при необходимости превращалась в башню Эйфеля…

 

 

Девяностые открыли шлюзы, и вот среди нас появились первые счастливцы, которые побывали там. Их сбивчивые рассказы ничего не просветляли, но разжигали жажду. Как и голос Патрисии Каас, который зазвучал в начале девяностых, заражая французским вирусом новое поколение уже постсоветских людей. Впервые я услышала ее, пожалуй, в ‘90-м, и в течение нескольких лет ее голос сопровождал меня в митарствах общежитиями. Кассета с ее песнями, маленькая чашка и банка с растворимым кофе – этого было достаточно для большого праздника жизни на фоне неутешительных постсоветских руин.

 

В ‘94-м я подружилась с ровесницей, которая уже тогда не раз побывала в Париже, потому что она блестящий переводчик с французского. Моя подруга с ее тихой кроткой элегантностью, изысканностью и такой же ироничностью стала для меня живым воплощением Франции. Но вскоре она перебралась из Франковска в Киев, и Париж снова удалился…

 

 

Несмотря на прямо задекларировано в моем юношеском стихотворении желание побывать в Париже – кстати, этот мотив стал архетипним в украинской литературе ‘80-90-х, – все напоминало часто повторяющийся советский каламбур: «что-То опять в Париж захотелось. А ты там уже был? Да нет, но уже хотел». Вот другая подруга поехала туда на неделю и отчаянно осталась навсегда. Прощаясь во Франковске, она с уверенностью говорила, что мы увидимся в Париже.

 

Прошло почти пятнадцать лет. За это время Париж освоили тысячи украинских заробитчан. Свои невероятные парижские истории вам могут рассказать жители галицких сел и городков, стреляные воробьи, для которых Эйфелева башня и Лувр – привычные декорации тяжелых трудовых будней. Шанз-Элизе и Марсові поля они знают как никто другой, потому что им приходилось класть там брусчатку, кинозвезд они видели не только на экране, потому что убирают их апартаменты. Французское искусство они тоже познали основ, кормя французских художников украинским борщом …

 

А мой поезд на Париж пришел только на прошлой неделе.

 

Тогда, когда моя тоска за Эйфелевой башней и Собором Парижской Богоматери была уже втамована достаточным количеством других башен и соборов. Когда жилось с обоснованной уверенностью, что апрельский лес в Карпатах, Альпах или где-то еще может говорить к сердцу не меньше, чем Булонский, а украшенные поля вокруг Франковская ничем не уступают Елисейским. Когда Сена – прежде всего вода, и Прут где-то возле Яремче проигрывает лишь количественно. Словом, когда хочется открывать уже не все существующие двери, а лишь некоторые. И эти некоторые не должны быть лучшими образцами барокко или ренессанса. Да и вообще, лучше всего, когда они нерукотворные…

 

Вот примерно в таком состоянии я садилась в свой поезд до Парижа и выходила из него на Лионском вокзале, который строился к Всемирной выставке, в стиле Прекрасной эпохи с уже выраженными чертами модерна. К слову, благодаря этим всемирным выставкам, что от середины 19-го и начала 20-го века происходили в Париже каждые 10-15 лет, здесь было построено немало архитектурных шедевров, среди которых Эйфелева башня, Большой и Малый дворцы, Музей Орсе, мост Александра III и тому подобное.

 

 

В вокзальной станции метро пахло мочой и стояли не очень приветливые турникеты, через которые, однако, несложно переступить, если имеешь длинные ноги, определенный запас дерзости и не имеешь денег на билет. За три дня мы несколько раз наблюдали за подобным процессом. Вынырнув на станции Франклина Рузвельта, мы оказались на Елисейских полях. И тут я впервые почувствовала, что не удивляться величию Парижа не получится…

 

Не могу сказать точно, из чего родилось это ощущение. Меня поразил размах, щедрость, с которой географическое пространство превратился в урбанистический. Этот окруженный аллеей бесконечный широченный бульвар с Триумфальной аркой посредине. Поток из десятков тысяч людей всех рас и народностей, что струится по бульвару. Мощная витальная энергия, которую чувствуешь физически, хоть и не понимаешь, что именно является ее источником. Колоссальные здания? Дерева? Люди? Их молитвы и чаяния, чувства, песни, идеи, жажда жизни? Триумф прошлых имперских побед? Величие духа тех, кто все это проектировал, строил? Миф, который наконец-то можешь вдохнуть? Все вместе? Неизвестно. Но энергия подхватывает, пренебречь ее не удается, точно как говорил Гейне.

 

 

Поэтому на Триумфальную арку следующего дня я поднималась уже в состоянии легкой эйфории. На это состояние не повлияли даже тщательные пропускные процедуры, которые практикуют в аэропортах. При входе в каждый музей тебя сканируют и проверяют содержимое сумок. Возле крупных туристических объектов стоят тяжело вооруженные военные. На Эйфелевой башне проверяют даже дважды, несмотря на то, что количество желающих подняться на нее за день составляет десятки тысяч человек. А глядя на город сверху, снова вспоминаешь Гейне, который еще задолго до возникновения башни двадцать пять лет жил и умер в Париже: «Когда любому Богу становится скучно, он открывает окно и наблюдает за парижскими бульварами».

 

Трехдневный калейдоскоп лишь усиливал эйфорию: Монмартр, терраса Иисусова сердца с видом на тысячелетнее белый город, величие Нотр-Дам де Пари как раз в страстную среду. Латинский квартал, где в воздухе пахнет духами под названием liberté, égalité, fraternité, музей Пикассо с украинской вышивкой на накидке, которая принадлежала жене художника, Ольге Хохловій из Нежина. Воздушный шар, висела где-то над парком Сюзан Ленглен. Колоссальный Лувр, залы которого, если их разместить прямой линией, протянутся на 17 километров. Неповторимые парижские кафе, в которых сидишь, словно в партере театра.

 

 

Но прежде всего люди. Наперсточники на мосту Искусства, которых в Франковске не воспринимают всерьез еще с конца девяностых. Карманники в метро, жертвами которых мы чуть не стали дважды за три дня. Один из них, похожий на румына, бросился помогать с покупкой билета в автомате, незаметно пытаясь сфотографировать код кредитной карты на мобильный. Нищие, закутавшись в черные одежды и протянув вперед одну руку, лежат на тротуарах лицами вниз. (В таком стиле работают и некоторые их коллеги в Франковске). Топ-менеджеры, одетые в Гуччи и Луи Витон, чудак, который без объективной потребности подав громкий сигнал клаксоном, промчался мимо нас на велосипеде с толстой кубинской сигарой во рту. И конечно, моя подруга, которая пятнадцать лет назад пообещала мне встречу в Париже…

 

Было еще кое-что, что ускоряло мое сердцебиение. Упоминание о древних незнакомцев, знакомых все же слишком близко, чтобы будучи в Париже, пренебречь упоминанием о них. Тем более, каждый из них безусловно заинтересовался бы, услышав, что для меня, как и для них, Броды, Черновцы, Коломыя, Львов – не просто звуки. Йозеф Рот, который любил этот город и умер в нем от коньяка, то ли от ностальгии. Манес Шпербер, который здесь сделал завидную карьеру. Пауль Целан, который бросился в Сену с воспетого Аполінером моста Мирабо. Вильгельм фон Габсбург, который после драматической украинской инкарнации, к которой он еще вернется впоследствии и за которую погибнет, провел здесь с десяток беззаботных лет.

   

И еще раз непревзойденный Генрих Гейне, который на вопрос, как ему живется в Париже, говорил: «Когда рыбу в воде спрашивают, как она себя чувствует, она отвечает: как Гейне в Париже».

                                                                        

Апрель 2017

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика