Новостная лента

Познание неизвестного. Метод и компромисс.

19.09.2015

Лекция была прочитана на второй летней школе Украинского психотерапевтического университета.

Я хочу поговорить сейчас о фіґню роль фіґні в научном знании. Но по нашей традиции, сначала поговорим о Фрейда. Начнем с истории.

В конце 19 века Зигмунд Фрейд работал в лаборатории физиологии и гистологии выдающегося немецкого ученого Эрнста Брюкке. Брюкке, будучи в мейнстриме тогдашней немецкоязычной неврологии, что опиралась на концептуальные взгляды Германа фон Гельмгольца, отвергал любой витализм в науке и боролся за сведение психологических процессов к физиологическим законам, а физиологических процессов — физических и химических законов. Что это означает? Это означает, что Фрейд как ученик выдающихся и прогрессивных на момент конца 19 века — физиологов и нейрофизиологов в Европе, выходил из такого постулата, что психика является результатом, феноменом или епіфеноменом тела: тело продуцирует психику через функцию мозга, т. е. психика является функцией мозга. С таким постулатом можно спорить или соглашаться, в зависимости от того, что мы вкладываем в понятие функции. Но сейчас я не буду ни спорить, ни соглашаться, я просто напомню контекст и постулат, на котором стоял Фрейд и вместе с ним вся плеяда первых психоаналитиков, которые строили концепцию психоанализа.

Поэтому, собственно, Фрейд шесть лет искал материальные подтверждения упомянутого авіталізму психики — изучал срезы мозга: делается тонкий срез, затем окрашивается специальным красителем. Фрейд даже предложил (в 1884 году) свой собственный рецепт окраски срезов хлоридом золота, в некоторых лабораториях его при необходимости используют до сих пор (кроме того, Фрейд предложил, например, способ анестезии кокаином при операциях на глазах). Авіталізм немецкоязычной тогдашней школы неврологии сопровождался концепцией топической организации неврологических и психических функций, то есть — после открытия Брок и Вернике специфических функционально специализированных речевых центров в коре головного мозга — эта школа исповедовала метод клинико-анатомического соответствия. Поискам локализации психических функций и симптомов и занимался Фрейд, но быстро понял его ограничения. Не случайно это произошло на примере изучения истерии, где псевдоневрологічний симптом не мог иметь своей локализации в мозге априори. Ответ на этот парадокс Фрейд ищет во французской неврологической традиции, артикульованій Жан-Мартеном Шарко: не устанавливать этиологический локус симптома, а классифицировать и описывать клинические закономерности. Неврозы для тогдашнего Фрейда времени оставались физиологическими, а не психологическими) расстройствами, что их нельзя было свести к нарушениям в отдельных анатомических локусах мозга.

То есть, повторю, основатель психоанализа в начале своей карьеры занимался нейрофизиологией и результатом этих занятий стала попытка обобщения через работу, которая называлась «Проект научной психологии». Эта труд является одной из наиболее контраверсионных работ Фрейда. Она была опубликована уже после смерти Фрейда, в 1960 году. Сам Фрейд не решился ее публиковать в силу того, что знания, которые он получил в результате этой практики, не были, на его взгляд, достаточными для того, чтобы сформулировать научную концепцию. Он пытался, но стройной научной теории сформулировать не получилось.

Фрейд отходит и от Шарко (который надеется, что с развитием технологий мікроанатомії анатомические соответствия симптомов и функции все же будут установлены). Постепенно под влиянием теоретических работ английского невролога Джона Хьюлінґса Джексона он приходит к выводу, что высшие психические функции (а следовательно и невротические симптомы) не имеют определенных этиологических мозговых локусов. Статья Фрейда «Об афазии» стала этапом такой эволюции. Основатель психоанализа приходит к выводу, что тогдашняя нейрофизиология не может стать концептуальной базой для научной психологии. В процессе клинических исследований Фрейд приходит к выводу, что выше психическое (в отличие от собственно неврологического) не может быть локализовано в мозге, а возникает лишь как следствие динамического взаимодействия между элементарными функциями, которые могут быть соотнесены с определенными кірковими локусами. Такое понимание природы психического стало предвестником современного понимания психического как результата работы сложно иерархически построенной системы, подобно тому, как в целом кодируется информация: она невозможна вне материальным носителем, но ни в коей мере не равна ему. В этом пункте основатель психоанализа становится заложником своего времени — тогда не существовало никаких методов проверки такой гипотезы.

Тогда Фрейд делает шаг назад — перечеркивает результаты многих лет исследования, говорит: это никуда нас не приводит, ибо количество знаний, что мы имеем недостаточны (это если бы мы взяли компьютер, разрезали его на маленькие куски и рассматривали их под микроскопом и так пытались понять как он работает ), то есть инструмент исследования не соответствовал поставленным задачам. Поэтому и результаты исследования не могли быть достаточно валидными. Фрейд был честным ученым и сказал: я 6 лет отсидел в лаборатории и ничего с того не вышло, это надо выбросить в помойку. Надо отметить, что современные ученые редко позволяют себе такую научную скрупулезность.

Например, недавно в Science, одном из самых уважаемых научных журналов, опубликовали анализ публикаций ста самых известных работ в области психологии. Обнародованы выводы поразили даже самых критических из нас: только в 36 случаях из ста можно было воспроизвести результаты в эксперименте. Более 90% научных статей содержали выводы, построенные на случайном совпадении фактов.

Итак, возвращаясь к этой работе «Проект научной психологии» следует заметить, что психические процессы в ней концептуалізуються как «количественно определенные состояния» структурных единиц нервной системы — нейронов. Другими словами автор постулирует, что наша психическая активность является результатом нейрональной активности. Идея о «нейронные нарушения как о количестве в переменном состоянии» была навязана Фройду «чрезмерно сильными мыслями» пациентов с истерией и обсесивними неврозами, а также необходимостью описания конверсии, разрядки и других механизмов, связанными с этими расстройствами. Другими словами, в дальнейшем Фрейд заимствует из нейрофизиологии идею психической энергии, которой мы до сих пор пользуемся. Сейчас это выглядит некоторым анахронизмом, но в конце 19-го века было огромным интеллектуальным прорывом.

Отвергая результаты 6 лет исследований, Фрейд признает: я не знаю, как нейроны, взаимодействуя между собой, строят психику (100-120 лет назад это было просто невозможно установить никаким способом). Признав неудачу, Фрейд моделирует новую концепцию, все же дальше утверждая , что лишь тело через мозг формирует психику. На этом он настаивает, признавая: мы не знаем, как это делается. Через четверть века это незнание концептуализируют понятие черного ящика. А тогда он вводит что-то вроде математической функции f (x).

психика = f (тело, точнее мозг)

Если бы мы были математиками, мы сказали бы — это функция f (x), с помощью которой мозг, изменяя свои определенные параметры х продуцирует психику через систему преобразований, которые мы не можем знать, но можем назвать функцией f (x). Следовательно f (x) — это то, что Фрейд назвал позасвідомим — то, чего мы не знаем. Что в этом бессознательном находится, согласно этой новой теории ? Тріб, или драйв, или поезд, или «влечение» (рус.). Этот тріб, или поезд, есть понятие двойственное, промежуточное между телесным и психическим.

Это то, что происходит в теле, и то, что проходящая в теле, нарушает гомеостаз. Фрейд же говорит, что каждая система стремится, стремится к гомеостазу, к равновесию. Если равновесие нарушается — ( например вы хотите кушать, то равновесие нарушается, концентрация глюкозы в крови снижается, центр голода возбуждается, система выходит из равновесия, появляется разность потенциалов — возникает напряжение, тріб голода). Из этого телесного источника появляется давление на психику, психика испытывает сначала общий недифференцированный дискомфорт, а дальше этот дискомфорт дифференцируется как чувство голода.

Все внесознательные тріби Отто Феніхель поделил на те, что связаны с физическими потребностями. Связанные с физическими потребностями тріби требуют немедленного удовлетворения и имеют малую индивидуальную вариабельность, а потому имеют малое значение для формирования психики. тріби могут изменять объекты, цели и способы реализации, что является предпосылкой создания символа, а следовательно построения психики по Фрейду. Другими словами, инстинкты являются такими важными для Фрейда, потому что он понимает их как табуированные тріби, что могут меняться и таким образом является способом создания символа.

Промежуточный вывод — главный методологический постулат построения теории.

Для построения психоаналітиної теории Фрейд ввел понятие бессознательного как неизвестного, что требует постоянной интерпретации, и трібу как промежуточное и объединяющее понятие между психическим и телесным. Одновременно, он отказался от построения нейрофізіологічно обоснованной модели психики за недостаточностью тогдашних данных. Невозможно построить — значит он не строит. А, вместо этого, строит метафорическое модель. Такая модель предлагается для того, чтобы лучше понять функционирование психики. И Фрейд, по моему мнению, именно это имел в виду — как этап первичного познания: мы не знаем как мозг создает психику, но предлагаем такого рода метафору, что дает возможность лучше понимать то, чего мы не знаем.

Введя неизвестное (бессознательное) в теорию психики, Фрейд заставил нас говорить о том, о чем мы ничего не знаем. И это является базовым утверждением этого доклада. Итак, мы 120 лет говорим о том, о чем мы не имеем никакого понятия. И мы в этом совершенствуемся — пишем тексты, делаем доклады, лечим пациентов. Мы исследуем то, о чем ничего не известно, потому что оно неизвестное и называется оно позасвідомим.

Здесь уместно было бы еще раз заметить, что по существу Фрейд в психоанализе использовал понятие бессознательного как аналогию к понятию черного ящика — это термин, который используется в технике и кибернетике для обозначения объекта или системы, о принципах действия которых ничего неизвестно, кроме того, что определенному входному сигналу соответствовал определенный выходной сигнал.

(рисунок заимствован в Википедии)

Эта модель познания, предложенная в 1920-х годах Вілямом Эшли является на сегодня общепринятой в науке вообще и в поведенческой терапии, в частности. По сути дела Зигмунд Фрейд ввел эту модель на 25 лет раньше, не настаивая на своем научном приоритете.

Для дальнейших размышлений мы сделаем небольшой лирико-физическое отступление. Возьмем еще одну, но современную, «умозрительную» концепцию известного философа, профессора Пристонского университета Гарри Франкфурта. В 2005 году он сформулировал понятие «bullshit». В нелітеральному переводе это «фигня», бздура, ерунда. Итак, за Гарри Франкфуртом: «фіґня неизбежна каждый раз, когда обстоятельства требуют от кого-то говорить, не имея понятия о том, о чем он говорит». Вот, например, нам сказали, что мы должны сделать доклад о взаимоотношениях между различными африканскими племенами. У нас есть 50 минут, и мы не можем молчать. И вот мы будем говорить что-то такое, о чем не имеем никакого понятия. То есть, будем говорить о чем-то своем, то о чем понятие имеем, но без понятия или это имеет отношение к взаимоотношениям племен. И это есть тот феномен, названный этим нехорошим термином, но это и является обязательным предыдущим (первым) феноменом (этапом) познания. Познания явлений и процессов, которых мы не знаем, но можем или стараемся очертить — метафорически, примерно, за какими-то аналогиями.

Собственно, появление 50 тысяч лет назад этой способности косвенной номинации — метафорически и метонімічно — и стала переломной точкой формирования человечности человека, началом ее безудержного прогресса.

Подобно буддисты говорят о богах. Они ничего о них не знают, но могут иметь много различных идей. Эти идеи являются равноценными и равнозначными, и пока нет господствующей (доминирующей) мысли, которая будет побеждать, с претензией на правильность (то есть, в массовом воображении она и будет правильной), до тех пор дискуссия является бесконечно возможна. Эта равнозначность и равноценность мнений является обязательным условием производительности (познавательной способности) такой дискуссии. Такая дискуссия, с априори равноценными позициями, делает возможным создание дополнительной стоимости (новых мыслей) и является прерогативой культуры в целом. Потому что наше архаичное естественное заставляет конкурировать за доминирование — по принципу победитель получает все. Как правило концепцией игры с нулевой суммой (мой выигрыш-прибыль формируется из проигрыша-ущерб другого) описываются архаичные — от того, что часто они действуют и сейчас, они не перестают быть архаичными — отношения в сфере материального производства, но те же самые принципы действуют и в мире идей. Такая борьба за приоритет, что выходит из одной концепции истины («объективной реальности»), заставляет нас играть в «игры с нулевой суммой» — если одна теория истинна, то все остальные — фальшивыми. Для формирования же добавленной стоимости — в данном случае новых идей, повторюсь, необходима атмосфера уважения иного мнения, в которой в выигрыше могут оказаться все участники — не все в одинаковой степени, но никто не проигрывает.

Во-вторых, возвращаясь к нашей фигни, «обстоятельства», на которые ссылается Франкфурт, это не просто относительный недостаток подтвержденных знаний. Они также включают высокую потребность в знаниях — или, по крайней мере, утверждениях, которые могут сойти за знания. То есть эта дискуссия касается только случаев, когда нам очень важно знать что-то о чем-то.

Никто не имеет монополии на “фіґню” и не может ее избежать. Все мы время от времени прибегаем к ней и действуем в соответствии с ней. Именно поэтому она является важной и неуникненною. Она постоянно присутствует в наших размышлениях — как только мы оказываемся в пространстве недостаточности фактов. Это следующее положение, которое я выношу на нашу дискуссию.

Вопрос заключается не в том, есть ли ”фіґня” хорошей или плохой. “Фіґня” отличается и от правдивых утверждений, и от лжи. Правдивые утверждения базируются на убеждении, что они соответствуют действительности, а лживые утверждения базируются на убеждении, что нет.

Кроме этого, здесь есть еще один интересный момент. Мой очень хороший товарищ Орест Друль как-то сделал исследование относительно того, в каких языках слово «ложь» включает представление о другой, а в каких нет. В тех языках, в которых обман не обязательно включает понятие другого, «ложь» равно фантазии, то есть свободному фантазированию. Эти речи, в которых свободное фантазирование равна лжи — плохо дифференцированы, плохо отличают ложь от свободного фантазирования. И эти результаты удивительным образом коррелировали с уровнем благосостояния у этих народов — чем лучшая дискриминация между фантазией и ложью, тем выше уровень жизни.

Итак, этот эпатажный, но неудачный термин «bullshit», «фигня» — это скорее и есть свободная фантазия. И именно этот метод свободного фантазирования выбирает Фрейд для того, чтобы исследовать то, чего мы не знаем, исследовать бессознательное. Когда разрезы нашего компьютера, нам ничего не дали, тогда мы пытаемся фантазировать, как тот компьютер — наш черный ящик устроен. Это первое приближение к познанию. Таким образом когда люди открыли, что Земля держится на трех китах, а небо на своих плечах держит мифический великан. То есть “фіґня” касается утверждений, которые делают, мало или совсем не заботясь о их истинностью. Критерий истинности не имеет такого значения. Критерием скорее может быть гармоничность, красота объяснений, картины-видения, которую они рисуют. Как у буддистов: они себе знают как устроен мир, но не убеждают других в истинности своего подхода.

Именно выбор Фрейду адекватного метода исследования (метода свободных ассоциаций) сделал психоанализ философией двадцатого века.

А вот еще один недавний пример, призванный проиллюстрировать, что этап свободного фантазирования («фигни») является универсальным элементом научного познания.

В природе сегодня различали четыре фундаментальные виды взаимодействия между материей — электромагнитная, гравитационная, сильная и слабая (последние две силы связывают частицы в атомных ядрах). На базе этих четырех типов физического взаимодействия построены все физические концепции сегодняшнего дня — от Эйнштейна и до последних его последователей и оппонентов. И вот теперь, недалеко от нас, в венгерском городе Дебрецене в прошлом году местные ученые нашли пятый тип взаимодействия между элементарными частицами. Итак, пятая взаимодействие — она не имеет даже названия. Оказывается, — если это подтвердится — нужно изменить все эти предварительные физические концепции, за которые получены Нобелевские премии, на основе которых сделаны предварительные расчеты физических взаимодействий, и вся эта картина мира работает. Но работает несовершенно, выходит из строя тогда, когда включается эта пятая взаимодействие, просто не внесена в существующую систему координат. Другими словами, три года назад мы могли называли эти аспекты физических моделей которые касались этой пятой взаимодействия «фигней» (свободной фантазией, концептуализацией), а сейчас эта необходима и полезна тогда концептуализация, становится ложью (фальшивой теорией). Если подтвердится пятая взаимодействие, тогда все, кто не учитывает эту пятую взаимодействие в своем розумуванні, будут просто врать — от незнания или игнорирования. А три года назад еще не было открыто этой пятой взаимодействия. И тогда объяснение неисправностей в нашей картине мира называлось свободным фантазированием (фигней) с данными, которые мы имеем. Вот так это работает в физике. Таким образом, мы могли бы понимать тотальніть «переднаукового» феномена «свободного фантазирования» в науке — метафора предшествует знанию, символизируя переходное пространство между знанием и незнанием.

Тогда, возвращаясь к психоанализу, «свободные фантазии» (наши разговоры о бессознательное), возможно, является необходимым этапом познания за недостаточности фактов. Неизбежен этапом. Этот этап познания имеет еще одну свою самодостаточную ценность: длительные размышления над своей психической природой (если они происходят в атмосфере беспристрастной интроспекции) очевидно способствуют построению (развитию, достройке) субъектности человека— наверное, главной задачи и эффекта психоанализа.

Здесь мы, однако, сталкиваемся еще с одной сложностью, в психоанализе и не только. А именно: длительный период существования теории с недостаточными данными создает «иллюзию заместительного знания», когда терапевтические гипотезы и метафоры приобретают значение фактов, а критерием истинности является удачно подобранная цитата авторитета. Когда мы «видим» лишь те факты, которые подтверждают наши теории и игнорируем противоположные. Другими словами, если мы долгое время находимся в ситуации, когда не имеем фактов, на которых можно построить более достоверную теорию, мы начинаем верить в то, что наши гипотезы и является истиной. Именно тогда появляется догматизм, в этом пункте, по моему мнению, умирает психоанализ и психотерапия в частности, и познания в целом. И лозунгом этой интеллектуальной смерти есть слово «на самом деле». Именно после этого киллера интроспекции мы слышим (и говорим) больше всего глупостей, одетых в «науковоподібну» форму.

Мы не знаем правды, и, самое главное, не имеем инструментов ее установить . Эта система координат, в которой мы работаем, построена именно так, это — парадигма незнание. Мы сознательно отказываемся от парадигмы знания и переходим в парадигму незнания — мы не знаем.

Именно это незнание и создает саму возможность познавать, всегда оставаясь на этом переднауковому этапе свободного фантазирования, этапе метафоры. Это специфическое познание понимание (а часто и конструирование) смыслов без установления фактов.

Еще одна иллюстрация.

Прикладной математик из Гарварда Самуэль Арбесман статистически доказал в своей книге «Период полураспада фактов», опубликованной в 2012 году, что каждые 45 лет в медицине отрицается половина актуальных знаний. Думаю, что в дальнейшем будет не каждые 45, а каждые 20 или 10 лет. Представьте себе — половина знаний отрицается. Они невалидные. А те люди, 45 лет назад ломали головы, основываясь на своем представлении о медицине, что все что они знают являются научными фактами. Мы же теперь знаем, что половина из того есть даже не «фигня», это неправда. А через 10 лет то, что мы сегодня считаем доказательной медициной, будет неправильным. Например химиотерапия будет считаться очень плохим методом лечения — мы надеемся на генетическое лечение.

Следующий, кого нельзя не вспомнить—американский нейрофизиолог Эрик Кендалл . Если в двух словах, это ученый, который получил Нобелевскую премию, исследуя механизмы памяти. Его главный вывод: взаимодействие или влияние внешней среды, включая психическим воздействием может изменять экспрессию генома. То есть, взаимодействуя, мы воздействуем не просто на свои и чужие мысли и эмоции , мы меняем активность генного аппарата — но не генотип сам по себе. Например, мы не можем менять в этом компьютере программы, но можем одними программы активировать другие — через психическое взаимодействие. Много того, что я говорю сейчас, подтверждает предыдущие идеи психоанализа, но многое ставит под сомнение. Нам еще предстоит достоверно проверить (а в многих случаях и установить), какие типы взаимодействий и в каком контексте кому имеют терапевтическое действие, а какие наоборот. Итак, у нас появилась возможность (и обязанность) верифицировать наши гипотезы.

Например, ученые из Мичиганского технологического института и Гарвардского университета, проанализировав генетическую информацию почти 65 тысяч человек, обнаружили, что риск заболеть шизофренией значительно возрастает, если человек наследует специфический ген, который отвечает за т. зв. «синаптичний прунінг» — уменьшение количества синапсов. Что это означает? Шестая хромосома — ген называется С4А — отвечает за синтез белка, что попадает на синапсы в мозгу, обозначая их перед элиминацией. Мозг работает, как в парке деревья — нейроны прорастают, расцветают, когда происходит обучение новому — создаются новые связи, а значит миллиарды новых синапсов, а дальше лишние ветки (синапсы) обрезают. Чтобы что-либо познать, нам нужно создать множество новых синапсов, а позже, чтобы использовать приобретенные знания и навыки — нам так много не надо, — тогда надо обозначить лишние. Этот белок обозначает те лишние синапсы, а дальше — через аутоиммунный механизм — обозначены синапсы обрезаются, как садовник обрезает деревья. Так работает нейрофизиологический уровень любого процесса познания и обучения.

Например, чтобы выучить иностранный язык, нам нужно много синапсов, а чтобы ее применять — значительно меньше.

Есть так называемые периоды большого прунінгу, первый — в конце второго года жизни — создает нейрофізіологічну основу детской физиологической амнезии. За уникальными исключениями, мы не можем помнить того, что было в первые два года жизни — не только потому, что довербальні переживания сложно експліцидно символизировать, а еще и потому что происходит этот прунінг в гиппокампе. Обрезаются лишние синаптические связи и контекст событий элиминируется, но навыки (способ структурирования опыта) остаются в психике в виде имплицитной памяти (возможно, этот способ структурирования опыта когда теоретики объектных отношений называли объектами). В подростковом возрасте происходит следующий такой большой прунінг — мы получили много новых знаний и умений, все произошло, теперь нам нужно отрезать все лишнее, чтобы мы могли исправно их использовать и учиться взрослых умений.

Серьезные проблемы начинаются, когда продукция этого белка, за синтез которого отвечает этот ген, является чрезмерной. Это приводит к тому, что обрезается много синапсов, что и предопределяет дисфункцию мозга. С этой перспективы шизофренический психоз — это одно из проявлений аутоиммунного, генетически детерминированного заболевания под названием шизофрения. Или как теперь его называют — большого когнитивного расстройства.

Теперь, что нам делать с «шизофреногенною мамой»? Куда ее поместить? До того времени, пока мы не знали этого генетического механизма, исследуя свободные ассоциации мы могли рассказывать какие-то байки друг другу о «шизофреногенну маму». Теперь можем об этом говорить как об истории вопроса. Этот способ взаимодействия между матерью и ребенком (двойного послания) теперь может пониматься как метафора, которая описывает тип отношения, но не как нечто, что может детерминировать шизофренический психоз. И это лишь один небольшой пример, какая огромная работа ждет нас, если мы хотим интегрировать новейшие знания в современную психоаналитическую теорию.

Отказываясь выполнять эту работу — интеграцию новых знаний — мы рискуем превратиться в закрытую секту «жрецов тайного знания», которые в течении сущностной дискуссии рискуют превратиться в «голого короля». И в этом пункте, мне кажется, заключается кризис современного психоанализа и современной психотерапии. Эта кризис заключается еще и в том, что мы не имеем собственных ресурсов (и традиции) для фундаментальных исследований, поскольку они стоят миллиарды долларов. В этой проблеме мы не одиноки — большинство современных наук в области психического здоровья, с психиатрией включительно, имеют эту проблему. Единственным реалистичным выходом интегрировать новые знания из нейрофизиологии, генетики, биологии в теорию и практику современного психоанализа. Мне кажется, на этой дороге нас ждет новый раскол, который уже происходит — как всегда — по линии ортодоксов-«хранителей традиций» и новаторов-«научных реформаторов»

В завершение последний пример. Негативные ситуации (травматические переживания) глубоко запечатлевается в нашей памяти, однако обстоятельства, при которых они происходили, тускнеют. Другими словами, если кто-то из нас переживает травму (если это не катастрофическая травма, которая амнезується) мы помним факт, но контекста мы не помним. Результаты исследований показали: виной этому является повышенная активность в мигдалевидному теле, что контролирует эмоции, и снижена активность гиппокампа, который отвечает за воспроизведение контекста ситуации. Другими словами, травматическое переживание активирует амигдалу и ингибирует, снижает активность гиппокампа. Этот механизм может объяснить возникновение посттравматического синдрома. Без соответствующего контекста невозможно обработать и продуктивно упорядочить травматические переживания — так возникают фраґментарні воспоминания. В тех воспоминаниях пациенты снова и снова переживают травматические события, как тревожные и яркие образы, так называемые флешбеки. Этот эффект возникает, вероятно, вследствие усиленного припоминание негативных аспектов, не привязанных к контексту, в котором произошло событие.

Тогда психотерапия травмы могла бы заключаться в реконструкции контекста. То есть, травматические факты, которые помнятся, должны быть включены в общий контекст. Следовательно, психотерапия (возможно) — это попытка построения нарратива, который описывает общий контекст, что дает возможность сложить факты согласно логического и правдоподобного образа. Еще раз подчеркиваю — не истинного (потому что мы не имеем инструментов воспроизведения фактов — мы не можем сделать эксперимент), а правдоподобного. Ведь мы строим только правдоподобную версию событий, которые бы могли дать возможность лицу выстроить непрерывный когезивний опыт. То, что называется построением континуального, зрелого сепарированного от объекта Self. Очевидно, что это задача может быть реализована только в атмосфере позитивного отношения, который создает необходимый контекст для такого построения.

Из этого обзора несколько слов о інтерсуб’єктивний аспект в психоанализе и психотерапии. В этом подходе мы работаем не столько над «текстом», а над «контекстом». Мы отстраиваем (строим) контексты, которые предоставляют смысла первично беззмістовній травме. Вслед за Гайдегером, мы понимаем аффективность в развитии как модус жизни, бытия-в-мире, встроено в жизненный контекст. А вслед за Столороу мы строим представление о нашей жизни через нарратив, который включает контексты как пациента, так и психоаналитика.

Для себя я всегда говорю так: если ты хочешь понять, или пациент, какой у тебя лечится, изменился, то задай себе вопрос: насколько изменился ты сам — в его и вашем общем контексте? Если я не изменился, а остался таким, как был, то это может означать только одно — что не было никакого психоанализа. Была какая-то неудачная попытка, которая завершилась агитационной кампанией.

Все эти примеры полученных новых знаний я предлагаю с одной целью — продемонстрировать как меняется «зона незнания» в современной науке о психическом (и в науке вообще). Изменение границ этой «зоны незнания» заставляет нас каждый раз по-новому определять границы применения нашего метода — метода свободных ассоциаций. Этот метод с древнейших времен и до сегодня является единственным валидным способом такого познания. Но, в то же время, применение этого метода для зоны знания является разрушительным как для предмета познания, так и для самого психоанализа (там, где известны этиология и патогенез значительно адекватнее и полезнее будет, например, медицинский диагноз, а не психоаналитическая интерпретация).

Это задача — определение «зоны незнания» — является перманентным требованием. Эта перманентность является еще одним вызовом для нас. ЕЕ пределы невозможно раз и навсегда определить. Такое постоянное переосмысление требует создания новых постоянных инструментов — если не фундаментальных исследований (через их финансовую недоступность для нас), то хотя бы создание пространства для постоянного осмысления новых результатов мультидисциплинарных исследований. Только таким образом психоанализ (и психотерапия в целом) сможет оставаться в научном дискурсе. В дискурсе, который я понимаю как процесс — для того, чтобы оставаться наукой. Почти по Сенеке : «Лекарства для души найдены древними, но наше дело отыскать, как их применять и когда».

В заключение я возвращаюсь к Фрейда: “Мы должны помнить, что все наши психологические гипотезы одного дня должны получить органическую базу.” (Зигмунд Фрейд «О нарциссизме»).

Возможно, мы строим психологические метафоры с невозможностью построить более научные теории, психотерапевтическое лечение остается скорее искусством, а не наукой. Мало кто знает, что знаменитое изречение Сенеки «vitam brevem esse, longam artem» — «жизнь коротка, искусство вечно» является цитатой из Гиппократа и имелось в виду как раз искусство лечения. Что же, на наших глазах это искусство медицины превращается в науку, отрасль за отраслью, сфера за сферой. Настало время психоанализа.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика