Новостная лента

«Праведная душе…» Богданы Фроляк в 9-ти интенциях

31.05.2016

 

Украинский композитор Богдана Фроляк, лауреат премий Л. Ревуцкого (2000), Бы. Лятошинского (2005), Н. Лысенко (2011), награждена в этом году самой почетной Национальной премией Украины имени Тараса Шевченко (2017). Эту награду она получила будучи зрелым и признанным в мире мастером. Богдана Фроляк победила в категории «Музыкальное искусство» за произведения на стихи Тараса Шевченко: хоровую кантату «Цвет», камерно-вокальную «Приснится сон мне», Симфонию-Реквием «Праведная душе…». Сегодня ровно два года, как «Праведная душе…» впервые было выполнено в Национальные филармонии Украины в Киеве.

 

Миссия заново «перечитать» и положить на музыку стихи великого Шевченко, радикально мифологизированная фигура которого до сих пор находится в специфической ситуации их – исторического, философского, эстетического – задача не из простых. Но в произведениях, инспирированных его стихами, Богдана Фроляк по спирали возносит «неканонического Шевченко» на абсолютно новый уровень осмысления, продолжая вместе с тем уникальную шевченковскую традицию. После «Музыки к «Кобзарю» Николая Лысенко, симфонии «Кавказ» Станислава Людкевича, кантаты Левка Ревуцкого «Платочек», Шевченковских произведений Бориса Лятошинского, наших современников Мирослава Скорика, Валентина Сільвествора, «Страстей по Тарасом» Евгения Станковича, музыкальная Шевченкиана стала для Богданы Фроляк знаковым зову судьбы.

 

 

В интервью с Софией Ивановой Богдана рассказывает: «Снова борьба за свободу, за Украину. Такое впечатление, что Шевченко к нам взывает с неба… Сочинение создавался так, будто не мной. Все – начиная от выбора текстов вплоть до последней ноты происходило так, будто кто-то мной руководил. Бывают такие моменты, что ты не понимаешь, откуда пришло именно такое решение, именно такой музыкальный образ. И несмотря на то, что произведение действительно возник в результате большого труда, имею ощущение, что это был именно тот случай, когда твоей рукой Кто-то водит». А работа над «Праведной душе…» происходила во время событий на Майдане, отсюда и название – Симфония-Реквием.

 

Я переслушала «Праведную душу…», записала свои впечатления, и решила поговорить с Богданой, чтобы глубже узнать о ее Шевченко пути в музыке.

 

А.Есть.: Шевченко для тебя является высшим проявлением правды, потому что он, как ты говоришь, и есть правда. Морфология названия «Праведных души…» открывает ту правду, которая выражает найприроднішу способность души быть праведным. Какие тексты Шевченко ведут тебя по дороге жизни и поиска твоей правды, стих стал твоим первым импульсом для написания Симфонии-Реквиема?

 

Бы.Ф.: Когда начала писать большое произведение на стихи Шевченко (на предложение директора Львовской филармонии Владимира Сивохіпа), почувствовала, что как будто стою перед огромным океаном, с которого облюбовую отдельные волны; или перед пустыней, по которой собираю отдельные песчинки, чтобы построить из них невероятной красоты Мир… Этот Мир должен рассказать о силе и живописности океана. Ему невозможно помешать, только усилить его могущество и красоту. Этот океан ‑ Шевченко, такой безграничный и до сих пор неосягнений.

 

Во время работы я имела полную свободу в выборе текстов, состава исполнителей (хор, солисты, оркестр), в построении музыкальной драматургии. С одной стороны, это хорошо, ибо я могла самостоятельно творить; с другой ‑ тяжело, потому что выбрать из Шевченковских поэзий определенные фрагменты, не нарушив их «звучание», их целостность – задача не легкая. Когда я увидела слова «Праведная душа! Прими мой язык, / не мудрую, искреннюю. Прими, поздравь. / Не брось сиротой, как бросил дубравы, / Прилини ко мне, хоть на одно слово, / И об Украине мне спой!» («На вечную память Котляревскому»), поняла, что вся Шевченкова жизнетворчество ‑ то Пение об Украине, и мое произведение станет Пением про Украину, как у Шевченко.

 

Такое обращение к праведной души ‑ это выбор своей правды, своего пути, способность и мужество держаться на нем, не ошибиться, быть верным и достойным Шевченковской Праведной души.

 

Эти слова стали импульсом, с которого началась работа над произведением. Не могу не вспомнить: за год до написания «Праведной души» я закончила Певческую действие «Цвет», откликнувшись на идеи певицы Наталки Половинки. Это произведение имеет еще название – «Цвет. Ли я живу?», обрамляется музыкой Валентина Сильвестрова («Прощай світе, прощай земле» и «Диптих»), и включает пласт народных песен, обработанных мной, а также мои оригинальные произведения. Кантата написана для голоса, фортепиано и смешанного хора. Есть несколько фрагментов, которые я внедрила позже в Симфонию-Реквием, в частности, «Есть на свете судьба», «Расти, моя пташка…» и «Солнце заходит». С самого начала знала, что в конце Симфонии должен быть «Завещание», который мне «зазвучал» еще до завершения произведения, как и «Пусть я заплачу» (тихая кульминация). Именно в момент, когда я увидела, как вся канва произведения как самостоятельно складывается в некий собственный порядок – смысловой и музыкальный, ‑ я поняла, что мне, наверное, помогают Бог и Шевченко.

 

В «Диптихе» («Думы мои» и «За солнцем облачко плывет») я сознательно выбрала поэзию, в которой звучит красота неописуемая. Средствами музыки я попыталась ее передать.

 

А.Есть. Шевченково слово в «Праведной душе…» ты озвучиваешь как философско-эстетическую, открытую, «на грани сознательного и бессознательного, форму и суть Природы и Духа». Исполнительница Симфонии-Реквиема «Праведная душе…» Наталья Половинка метко заметила, что не про эмоции речь в твоей музыке, как и у Шевченко, а о думы, сознание, потребность мыслить. Это произведение рождает твою философию из духа музыки. Когда пытаешься охватить композицию симфонии в целом, вертикально, это не удается.

 

Ты плетешь венок хоровых и сольных размышлений – дума за думой. Время движется линейно, слово цепляется за слово, интонация за интонацию. Лишь условно эти думы-фрагменты Его стихов можно делить на части. Линия размышлений не оставляет дороги обратно; думы текут, проживают свою жизнь, набираются опыта, обрастают событиями…

 

Для меня твое произведение движет реальное время, отведенное человеку, чтобы вместе с музыкой мыслить о себе. Но время осмысления самого произведения становится неопределенным, обусловленным психологией каждого человека. Во время слушания у меня рождались не вопрос, а интенции обмена думами. Я не задаю вопросов и не жду ответов, а хочу вместе с тобой погрузиться в произведение.

 

Итак, про время: как ты считаешь, какое расстояние отделяет зарождения мысли от ее определенности, формулировка смысла в интонации? Когда сквозь длительные размышления проглядывает понимание истины? Я начала именно с этого, потому что для меня Симфония-Реквием «Праведная душе…» началась именно с такого импульса. Выполнение твоего произведения в светском пространстве филармонии или концертного зала мало для меня момент жанровой мистификации. Не только закономерности жанра, но и стилевые и структурные особенности казались второстепенными, или просто понятными. Реквием – богослужение, ритуал отпевания умерших. Каким образом удалось совместить литургическую семантику реквиема, который словно отпевал погибших героев Небесной сотни, с библейским для всех украинцев Словом Тараса Шевченко?

 

Бы.Ф.: «..на грани сознательного и бессознательного, формы и сути, Природы и Духа» – этими словами можно обрисовать сущность самой музыки. Эмоция – это то, без чего музыка не была бы музыкой; однако, сама эмоция ничего не стоит. Настоящее искусство требует осмысления, интеллектуального труда. Эмоции порой приходится прятать, или оперировать ими так, чтобы от тишины на пяти пиано тебя переворачивало словно при пяти форте.

 

Главное – ощущение истины. Оно или есть, или нет, какая-то внутренняя врожденная способность иметь ее в себе – или не иметь. Конечно, труд приводит к более ясного осознания и видения истины; в конце концов, позволяет выразить ее в определенной форме, в вербальном и звуковом смысле.

 

Когда писала «Праведную душу», понимала, что пишу реквием, и по сути, и по духу этой музыки. Я не использовала канонических текстов. Их заменил Шевченко. Поэзия открывается не сразу, как и библейские тексты. Надо много думать, прибегать к объяснениям, но когда читаешь их, овладевает какое-то невероятное ощущение особого состояния тишины-музыки-благодати-покоя-света. Не говорю уже о пророчествах, которые находим в Шевченко, о Его особый взгляд сквозь века вперед. Здесь Валентин Сильвестров прав – «поэзия Шевченко – это Библия». В конце концов, реквием можно написать и без текстов, вся суть в том, что вкладываешь в музыку.

 

 

А.Есть.: «Праведная душе…» ассоциируется с літургійністю вне конфессиональным признакам. Это понятно, отпевание умерших объединяет всех людей, независимо от конфессии. Романтическая традиция реквиема запатентовала вселенское, наднациональное употребление реквиема-символа, реквиема-метафоры. Твой реквием имеет конкретное посвящение. И об этом я уже упоминала ‑ про судьбоносную роль поэзии Шевченко. Как будто не ты его, а он выбрал тебя. Музыка черпает из поэзии Шевченко, а поэзия пишет твой биографический сценарий. Из каких источников черпает такая чисто украинская мистическая родство между вами?

 

Бы.Ф.: Не хочу быть нескромным, но это правда; меня ощущение, что Шевченко выбрал именно меня для написания этого произведения. Уже сейчас довольно часто вспоминаю, как отец на 11 лет подарил мне Малый Кобзарь, подписанный словам Шевченко «и чужому научайтесь и своего не цурайтесь». Два года назад отец умер, а этот Кобзарь – вместе со мной.

 

Конечно, тогда я мало что понимала из Его стихов, да и в школе не было понимания. Трудно осознать именно тот момент, когда он начал открываться мне: сначала за его роскошную красоту-пейзаж («За солнцем облачко плывет»), затем другие стихи ‑ драматические, философские, созерцательные. Не буду перечислять стихов, которые положила на музыку, но особенно благодарна за «Садок вишневый коло хаты», «Расти, моя пташка, мой маковый цветет», «Зоре моя вечірняя», «Пусть я заплачу», «Солнце заходит» и «Завещание».

 

А.Есть. Мне пришлось побывать на Европейском фестивале церковной музыки в символическом городке немецких швабов – Швебіш-Ґмюнд. В памяти запечатлелась высокая и искренняя речь Арво Пярта, титулованного тогда лучшим церковным композитором Европы за сочинение «Пасионы по Иоанну». Композитор заметил, что музыка для него – это разговор с Богом. У меня сложилось впечатление, что ты в «Праведной душе…» говоришь через Шевченко с Богом.

 

Хоть вы высказываетесь разными языками, поэзию и музыку сводит вместе в вашем тандеме не синтез, а начальная синкретична единство, которое звучит и приумножается. Время звучания «Праведной души…» для меня не нуждался ориентира в звуковом пространстве, потому что это был мой внутренний пространство, пространство моего мышления. Я считаю, что это и есть уникальным качеством композиторского процесса, ведь очерчивает феноменальное поле психологии параллельного, метамузичного бытия творческой личности.

 

Бы.Ф.: Когда-то имела счастье впервые услышать в Львове в живом исполнении «Реквием для Ларисы» Валентина Сильвестрова. Потом слушала его еще несколько раз. Мое потрясение не могу сравнить ни с чем. Казалось, время остановилось, или, еще иначе, ‑ его просто не существует. Не могла пошевелиться, даже вздохнуть, казалось, что нечаянным вздохом разрушу эту красоту, особое состояние, в котором находился весь зал, исполнители и слушатели. Мне кажется, наивысшая признак «настоящести» музыкального произведения ‑ в обладании временем (когда речь идет о композиторе) и в ощущении потери времени (когда речь идет о слушателя). Когда говорят, что час, в течение которой звучит «Праведная душе…», прошла как миг, считаю это для себя большим комплиментом.

 

Когда ты говоришь о метамузичне бытия… Казалось бы, все, что связано с музыкой, тем более сакральной, и есть именно метабуття. Но нет, оказывается, что в какой-то миниатюре, не связанной с сакральность, может быть больше «цель», чем в церковной мессе. И это, собственно, то, о чем говорит Арво Пярт: музыка ‑ это разговор с Богом. Я бы добавила: Бог придумал музыку, чтобы мы могли разговаривать с Ним. Не каждую музыку Он услышит – только ту, которая является не формально сакральной, а по духу своему. «Реквием для Ларисы» глубоко сакральным по своей сути.

 

Когда ты говоришь, что мы с Шевченко говорим на разных языках, но об одном и тоже, я утверждаюсь в мысли: не важно, каким образом говорить, как важно, имеешь что сказать.

 

А.Есть.: Метамузичне бытия «Праведных души…», в котором я находилась, побуждает говорить о произведение линейно, от начала до конца, не обобщая. Позволь поделиться с тобой моими интенциями, которые я записывала во время слушания «Праведных души…». Я не имела партитуры перед глазами, просто слушала и делала заметки. Спонтанно записались девять интенций.

 

Мне речь шла не о структуре произведения (знаю, что ты условно разделяешь «Праведную душу» на три части): первая – Украина, вторая – женщина, мать, судьба, третья – Шевченковский рай, «Зоре моя вечірняя», «Солнце заходит» и «Завещание». Невольно твоя композиция у меня расширилась и сформировалась в девяти интенциях. Сильная сакральная символика числа девять здесь не случайна – трижды повторенная триада, в теологии – Святая Троица в трех средах, Девять плодов Святого Духа, Девять Евангельских блаженств, Девять чинов ангельских.

 

Итак, 1 интенция ‑ начало традиционный для заупокойной мессы, медленный, с думами о покое, а может, обреченность. Подсознательно возникали аллюзии Моцартовского Requiem. Есть и нечто другое ‑ заціпенілість, потусторонний дух мертвой тишине, спрессованная підголосковість, едва заметное движение голосов на фоне темной сонорики оркестра. Что-то угнетает, не дает свободы, и на этом фоне – литургические колокола. В сознании проходит невимовлене вопрос: по кому они звонят? Затем появляются политональные просветления, блики мелодических соло, впечатление, будто хочется вырваться из того мрака, помочь слабеньким мелодическим росткам, что пробиваются сквозь тьму и прорастают к свету из-под земли, как цветы весной. В средней части тонус светлеет, как в реквиеме, когда упоминается Christe aeternam.

 

Интересно, что слово в этой части становится составной оркестрово-сонорного фонізму. Как ты мыслила роль текста в этой части? И что важно для артистов хора – артикулировать фразы или сливаться с оркестровыми пластами? А под конец определяется и долго длится светлое мажорное трезвучие…

 

Бы.Ф.: Знаешь, ты не первая, кто говорит об аллюзии к Реквиему Моцарта. Не думала об этом, когда писала; но когда поняла, что меня для этого произведения выбрала тональность Его Реквиема (ре-минор) ‑ она меня, а не я ее, ‑ стало немного жутко… Ведь тон, с которого начнешь музыку, ‑ один из важнейших моментов процесса. С одной стороны, кажется, что это мелочь, но потом задумываешься, и понимаешь чудо: тональность сама выбирает музыку.

 

Начало ‑ длинный, статичный, монотонный, хор поет на протяжении долгого времени два слова «праведная душе…» на одной ноте. Партию хора трактую здесь как оркестровый инструмент – важно сливаться с оркестром, не артикулируя фразы. Здесь и вправду царит состояние оцепенения, как будто ожидание жизни и трагедии, одновременно, света.

 

Светлый аккорд появляется уже как начало нового раздела (условно, конечно), символизирует надежду, надежду, обращение к Праведной души (Прими мой язык, /Не мудрую и искреннюю. Прими, поздравь. / Не брось сиротой, как бросил дубравы, / Прилини ко мне, хоть на одно слово, / И об Украине мне спой!).

И так начинается «пение» про Украину.

 

 

А.Есть.: 2 интенция твоего «пения» напомнила Dies irae – сработала жанровая инерция? Позднее такие ассоциации не частые. Навязчивые тремоло, тревожные, тревожащие воспоминания, пронзительное остинато скрипки, тема, отдаленно напомнила и «Со святыми упокой», и змертвілий прогресс средневековой секвенции Dies irae. Покой разрушен, деконструкция мелодизма, монотонные речевки. Что это – страх, факт смерти?

 

Бы.Ф.: Аллюзии Dies irae подсознательные ассоциации с «Со святыми упокой» – возможно, но не преднамеренные. Страх? Нет, скорее боль. Как у Шевченко: «Приуныла Украина, / Такова ее судьба! / Загрустила, заплакала, Как маленький ребенок». Музыка о боли, о плач, о судьбе.

 

А.Есть.: Соло баритона «Ветер веет» воспринимается в контексте 2-й интенции. Опять линейная непрерывность, которая упорно избегает структурного разделения. В нисходящих полутоновых интонациях услышала плач Юродивого из «Бориса Годунова», хоть там и высокий тенор, а тут баритон, тема почти идентична с Мусоргским от фразы «…на могиле». Это сознательно?

 

Бы.Ф.: Нет, я не цитирую Мусоргского. И образ Кобзаря несколько иной, чем Юродивого. А именно, как ты и зазначаєш ‑ «архетип старца, мудрости, соборный образ философа».

 

Я бы не хотела, чтобы музыка воспринималась трагически. Мне кажется, что и образ могилы в Шевченко не является трагическим. Могила у него скорее символизирует спокойствие, безграничность времени, бытия. Здесь и степь, и широкое море, и бесконечность («А там только мечтает»).

 

Музыка выражает спокойствие, философский вектор размышлений. Как особый тембр я выбрала для этого раздела мужской хор ‑ символ мудрого старца, который прожил жизнь и теперь воспевает его. Оркестр подчеркивает философскую атмосферу. Как особый виразовий прием применяю здесь вибрато у виолончелей, усилено низким регистром валторн.

 

А.Есть.: Пронзительный дуэт-унисон меццо-сопрано и баритона «За могилой могила», фоном которого звучат подголоски (флейты, скрипки), словно заклинают духов из жилища мертвых. В інфернальній картине мертвого поля – метафизическая присутствие Кобзаря. Архаичное звучание, строгие аккордовые вертикали и, одновременно, визуальная выразительность. Эти вертикали показались крестами на могилах, от аккорда до аккорда шагаем за Тарасом, как будто «за могилой могила». Аккордовый рельеф – контраст с предыдущим разделом. Хор трагически допевает думу о зловещие картины смерти.

 

3 интенция должна быть хоровой Gloria во Славу Всевышнего. Но светлый голос Наталки Половинки исповедует другую славу. В канте «Есть на свете судьба» речь идет не о божественном, а о человеческом – о судьбе женщины. Шевченко интонация органично вплетена в дуэт вокала и скрипки, как персонифицированный образ судьбы потерь и лишений, просветленной мелодией дает надежду. В ответ ‑ пасіонні комментарии хора. Этот стилевой контраст, очевидно, знаковый – романс-песня и аллюзия квази-баховского хорала. Закодированная стилевая полярность восточной и западной библейской герменевтики в музыке.

 

Бы.Ф.: «Есть на свете судьба» – для меня не просто рассказ о человеческом. Здесь я вижу философский момент ‑ «Есть на свете судьба, /А кто ее знает? / Есть на свете воля, /А кто ее имеет?». То есть, человек имеет много желаний, но здесь она стоит перед вопросом-выбором: как быть? Знаешь, что где-то есть судьба или воля, но не у тебя; может, когда у внуков-правнуков будет. Это единственная цитата-песня, которую я использовала в произведении. Мелодия, на первый взгляд, довольно проста – колорит канту, его звучание более изысканное, классическое. Поэтому – минимализм в оркестре (арфа, скрипки соло). Хор и вправду звучит по-бахівськи на фразе «Есть на свете судьба», и заканчивается знаком вопроса (также в смысле музыкальном).

 

А.Есть.: «Садок вишневый коло хаты» – песня-мечта 4-ой интенции. Для меня эта часть ассоциировалась с образом нереальности, «сна». Невероятное звуковое дыхание оркестра сравниваю с колебанием воздуха, вздохом. Изящный звукопис, интересный динамичный эффект: песня как будто набирает объема, ширится в пространстве, превращаясь в гимн красоте. Открылось что-то твое, сокровенное. Ведь один из самых воспетых Шевченковских стихов отличается в тебя своеобразной интонационной фабулой. Когда звучит каденция, красиво гармонизированная, хочется, чтобы звучание продолжалось как мгновение вечности и единения красоты земной и космической, божественной и человеческой. Условная 4 интенция не заканчивается и не переходит в другую, а как будто река вливается в русло Наташину томительной интонации «Расти, расти». На этой каденции я подумала – звучит украинский Малер. Но все-таки «Расти, расти» ‑ уже следующая интенция.

 

Бы.Ф.: Здесь хотела бы вспомнить слова Андрея Содомори о Шевченко и его «Сад»: «Говорят римляне: «Хорошее начало – половина дела».

 

Он говорит, что ни один перевод на любой язык не способен передать Космос, присутствует в «Садике». Словам Содомори: «Шевченко «садок вишневий» – это земная модель большого, мирного и гармоничного Космоса, где человек, крошечная частица имела бы бодрствовать того строя (в этом ее с-частя), а не выбиваться из него (в этом несчастье)».

 

Музыке словно выпала счастливая судьба передать настроение «Сада», и, оказалось, это такой камень преткновения для композитора! Страх «чуть недотянуть» до высоты Поэта и так присутствует, когда берешься за стихи Шевченко, но «Сад» – особый экзамен.

 

Думаю, почему «Сад» в тональности До-мажор? Когда спросила у Евгения Станковича (его «Сад» тоже в До-мажоре), может ли он помыслить «Сад» в другой тональности.

 

В «Саду» Шевченко время остановился, и то же самое должно произойти в музыке. Для меня его красота тесно связана с красотой мелодии и гармонии. И с колоссальным эффектом, когда ощущение времени исчезает. Насколько это мне удалось – судить не мне.

 

А.Есть.: Чувство времени исчезает, и появляется ощущение чуда… 5 интенцию я восприняла не иначе, как литургическая песнь (плач «Расти, расти, моя пташка, / Развивайся, пока твое / Сердце не разбито»). Поймала себя на мысли: абстрагироваться от концертного общественности, закрыть глаза, петь вместе. Наташа здесь не поет, а молится, хор отвечает и подпевает, как паства. Божий народ молится вместе, как во время литургии. Я не удивилась бы, если бы люди в зале забыли о том, что они слушатели, и начали петь вместе с хором. Выразительные средства минималистичные, небольшой набор мотивов кружится, длится, как магическое заклинание. Наверное, здесь и молитва, и познание опыта смерти в неотъемлемости от жизни. И опять нет завершения, фермата продолжается.

 

Бы.Ф.: «Расти, расти, моя пташка» – это и плач над женской судьбой, и тревога матери над судьбой ребенка, самой дорогой частички, недаром названной «Моя пташка, мой маковый цветет». Тревога настолько сильная, что Шевченко устами матери говорит: «Не цветы же, мой цветет новый, / Нерозвитий цветет, / Зов’янь тихо, пока твое / Сердце не разбито».

 

И действительно, что бережет судьбу ребенка, как не молитва? На подсознательном уровне, видимо, я выбрала пение a cappellа. Он апеллирует к некатолическому духовного хорового пения, традиции украинского. И выбор меццо-соло неслучаен. Кстати, писала «Птичку» (так я ее называю) конкретно для Наталки Половинки.

 

Часть действительно не завершается. Ответа нет.

 

А.Есть.: Для тебя свойственно избегать точек. Ты ‑ мастер открытых форм. Я обратила внимание на одну особенность, которая тебя ментально сочетает с Шевченко. Твои произведения инициируют звучание времени, бытия, продолжается, и это время поглощает. Бывают произведения, о которых можно говорить – музыка формирует пространство вокруг себя. Для меня твоя музыка формирует вокруг себя время. Ты имеешь способность трансформировать время в вневременность. Помогает в этом горизонтальная бесконечность интонационного мышления. Фундамент не важен, важна не надстройка, а путь, длительность пребывания в дороге. Затрудняюсь сформулировать свое ощущение, но попробую. Ты ведешь меня, я иду за тобой, твоими следами. Но знаю, что тебя ведут твои поводыри – Тарас Шевченко, Валентин Сильвестров, другие. Композитор выступает поводырем, слышит красноречивую тишину, знает мудрость предков, цену преемственности, поэтизирует, рефлексирует, учит нас слушать и понимать, колотворить ментальный связь настоящего и будущего.

 

Опять вспоминаю твое мнение, что все, созданное на Шевченко поэзии, как будто не с тобой происходит, а тебя кто-то ведет.

 

Бы.Ф.: Ты очень красиво описала все. «Трансформировать время в вневременность» для меня является высшей похвалой. Это то, к чему всегда стремилась.

 

А.Есть.: Итак, 6 интенция начинается с соло баритона – трагично, безнадежно говорит он, словно Шевченковским голосом предупреждает о «большую руину». Слышим трубы Страшного суда, апокалипсис, разрушение в следующих хоровых разделах. За коротким зловещим фугато раскрывается трагедия внутренней борьбы. Я услышала в твоей музыке реальную катастрофу, крах, и уже не плач, а противостояние. Ты озвучиваешь не целую поэму Шевченко, лишь выборочные и самые трагические ее строфы. Почему?

 

Бы.Ф.: Это действительно очень драматическая часть. Я не могла использовать весь текст, руководствовалась сугубо музыкальной драматургией. Если «Пусть я заплачу» ‑ это кульминация тихая, смысловая, то тут кульминация ‑ «высшая точка». И слова Шевченко «Опомнитесь! будьте люди, / Ибо беда вам будет…» ‑ это крик отчаяния до нас через века. Конечно, резонирует с трагическими событиями Майдана. Но трагедия в том, что страшные вещи люди совершают с собой. Призыв Шевченко, направлен к людям ‑ быть людьми! От этого очень жутко.

 

 

А.Есть.: После страшной трагедии 7 интенция «Пусть я заплачу» – стихотворение, завершает поэму «К Основьяненко». Меня чрезвычайно поразили тембровые идеи тихой кульминации. Медленное соло баритона артикулирует каждое слово, которое якобы задушенного слезами. В то время, как вслушиваешься в каждое слово, эфемерный фон (две флейты, вибрафон и фортепиано) творит мистический звуковой пейзаж. Впечатление такое, что рядом существует параллельный мир, размываются грани реального и иллюзии. Звуковые импульсы излучали некоординируемую энергию подсознания героя, что оказался по ту сторону. Затем они оформляются в тему, которую перехватывает сопрано.

 

Чрезвычайно тонко озвученные фрагменты стихотворения «Княжна» («Зоре моя вечірняя»). Серебристая сопранова линия словно имитирует небесные регистровые высоты. Думы как песня ангела о звездное небо, мелодические скачки как легкий полет на расстояния между звездами. Какой мир рисует эта импрессионистическая картина звездного сияния – вечность, в потусторонность, лирику космоса?

 

Бы.Ф.: Для меня «Пусть я заплачу..» ‑ как и «Завет» ‑ последняя воля.. «Завещание» я услышала как тихую волю, которую нельзя кричать. Здесь больше грусти, плача, есть и страх не увидеть еще раз Украину, тихий и печальный. В то время, как в «Завете» есть Свет, который Шевченко видит, в моей Симфонии-Реквиеме это Свет начинается с «Зоре моя вечірняя». Я очень хотела, чтобы к концу произведение все світлішав, и світлішав. Направлялся к Свету и Правде, как хотел Шевченко.

 

А.Есть.: 8-ю интенция – хоровая, медитативная, «растворения в воспоминаниях о красоте Божьего мира, о нетленные ценности, которые придают смысл человеческому существованию». Вслед за Сильвестровым ты развиваешь и особый пиетет к консонантные звучаний, музыкальной медитации. В интервью ты рассказывала, как тебе удалось на Шевченко «посмотреть» по-другому – сакрально.

 

Медленно мы подошли к 9 интенции – финала с «Завещанием». Для меня завершение наполнена ностальгией, прощанием. Каждое слово – как последнее. Интонационное единство хора и трио солистов, «мы» и «я», коллективного и персонального достигают здесь блаженной единства, о котором, наверное, и мечтал Шевченко.

 

Считаешь ли ты Симфонию-Реквием кульминационным произведением в твоем творческом наследии? Что впереди? Какими Тарасовыми путями блукатимеш в будущем?

 

Бы.Ф. Свет, растворение в воспоминаниях о красоте Божьего мира – это все есть у Шевченко. «Солнце заходит» ‑ красота этого мира, боль, переживания за Украину, за любимую «Ой зоре! вспашет! — и слезы канут. /Ты сошла уже и на Украйне? /Глаза карие тебя ищут /На небе синим? /Или забывают?». А как такие сокровенные моменты можно петь, как не тихо?

 

Не знаю, «Праведная душа» — это кульминационный произведение, но понимаю, что счастлива. Мне «было дано» написать это произведение. Он очень дорог мне. Впереди труд, творчество, вера. Буду ждать снова на какой-то «сиґнал» от Тараса.

 

Фото предоставлены Богдана Фроляк.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика