Новостная лента

Пределы лабиринта

15.05.2016

 

Как-то мы с дочкой ходили в музей популярной науки и техники “Экспериментариум”. Мы оказались перед стеной с двумя дверями — входом и выходом. Расположены совсем рядом друг от друга, они были соединены лабиринтом, спрятавшимся за стеной. Мы вошли в одних из дверей и сделали несколько шагов в темноту. Внутри стояла духота, а воздух был насыщен испарениями напряженных человеческих тел. В стеклянных стенах тускло поблескивали строки красных лампочек, от которых темнота еще больше згущувалась.

 

Единственное желание, которое я почувствовала, ступив этих несколько шагов вперед — немедленно оказаться наружу. Но как вернуться назад, я не знала. Более того, перспектива перемещения в любом направлении ощущалась как нечто невыносимое, зато еще невыносимее была мысль о том, чтобы неподвижно стоять на месте.

 

Мою ладонь крепко сжала влажная ладошка дочери. “Мне страшно, я хочу выйти отсюда”, — в ее голосе была паника. И поэтому я озвучила самую спокойную из доступных мне интонаций, и повела ее за собой вдоль стеклянной стены, гладкой и липкой, веря изо всех сил, что если вот так идти, идти и идти, то куда мы обязательно выйдем. В конце концов, человек постоянно обречен бродить в себе самой, и никуда ей из себя не деться — и как же она это выдерживает. И вот так мы добрались до выхода.

 

Швейцарский драматург и прозаик Фридрих Дюрренматт периодически обращался в своем творчестве к мифу о лабиринте Минотавра. Что-то очень відгукувалось ему лично в этой истории о существе, которое не было ни человеком, ни животным, ни богом, хотя имела в себе по чуть-чуть от всех; о существе выбранную и вигнану, рожденную из животной страсти человека, людьми то заключенную, защищенную в специальном сооружении; защищенную от других, от себя самой. Минотавру скитание в путаных коридорах лабиринта — его блуждания в себе самом, во внутренних конфликтах, в стремлении познать, понять, осознать — и неспособности достичь этого осознания.

 

Дюрренматт анализирует миф о Минотавре, символизм образа полуживотные-получеловека, вероятные значения лабиринта — поиски ответов, которых нет, вечные разветвления ответов, ответы, которые опять приводят к вопросов, множество истин, каждая из которых не менее истинна, ложные ложные тропы, что закільцьовуються и только имитируют развитие.

 

Чудовище обречено оставаться замурованным в себе самом. Существует ли для Минотавра хотя бы теоретическая вероятность того, что он способен найти выход из этих міріадів образов и рефлексий, которые множатся, завязываются узлами, заводят в тупик? Почему вместо этого его сестре Ариадне доступна возможность проникнуть в сердце лабиринта и добраться оттуда наружу? Потому что она человек? Потому что она обладает дистанцией? Потому что она влюблена? Потому что хочет уничтожить Минотавра?

 

В балладе “Минотавр” Дюрренматт делает стены лабиринта зеркальными. Чудовище постоянно видит вокруг себя отражение отражений, целые толпы существ, похожих на него самого, целые толпы существ, что ужасно от него отличаются, и никогда неизвестно, какие из этих существ настоящие, а какие — лишь отпечатки, образы на гладкой лискучій поверхности. Эти другие напротив — покрыто льдом гладь озера, на котором можно увидеть собственное отражение. Только чудовиськові не хватает умения различать, кто здесь кто: каков он, а каким — тот, кто напротив. В своем одиночестве ему прагнеться объединиться с тем, кто ему встретился. Но он только больно разбивает до крови собственное тело о твердую стеклянную поверхность зеркал. Боль и раны позволяют наконец четче осознать собственные границы.

 

Пока лабиринт еще не сходжений, не исследован — он занимает собой всю Вселенную. Темнота, что его наполняет, достигает наибольших глубин и прячет в себе самое страшное. Отображение красных лампочек в запотевших зеркалах — глаза почвар, что гипнотизируют.

 

На обратном пути из музея дочь просит меня снова войти в лабиринт — этот коридор с картонными стенами. Мы минуем его несколькими шагами, хорошо помня два или три несчастных простых повороты. Почему-то уже не так и темно. Почему-то совсем уже неинтересно. Куда испарилась вся магия. Только запах стал еще насыщеннее.

 

Дюрренматт утверждал, что обычно писал свои произведения, не продумывая их заранее. Просто заходил в лабиринт — и бродил по ним. Доверчиво шел, куда вела его мысль, заворачивал туда, где она відгалужувалась, чтобы потом вернуться к предыдущему пункту и попробовать дополнительный ход, дополнительный развитие сюжета.

 

Это захватывает, особенно если принять во внимание то, что Дюрренматт является автором многих детективов — жанра, в котором, казалось бы, продуманность, логика и расчет игрока в шахматы являются определяющими.

 

Создание текста (в конце концов, как и любое творчество; впрочем, как и проживание жизни) — это нахождение баланса между упорядоченностью и хаосом, дисциплиной и спонтанностью. Если позволить себе блуждать в лабиринте, из него можно никогда не выйти. Может случиться, что единственным спасением станет надежда на приход Тесея.

 

Упорядоченность, зато, не оставляет пространства для того, чего не знаешь, чего не предугадываешь и не ожидаешь. Тебе приходится самому себя удивлять. Приходится долго тренироваться, чтобы вскарабкаться на скалу, но вдруг, где-то на середине отвесного пути, ты можешь как бы случайно нахилитись над обрывом, зграбно выгнуться луком — и стремительно войти в прохладную и прозрачную толщу воды, которая еще совсем недавно была льдом.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика