Новостная лента

Прежде чем научиться любить

28.02.2016

 

Мишель Марк Бушар. Том на ферме / Перевод Ростислава Нємцева. Львов: Изд-во Анетти Антоненко, 2017. 96 с.

Том на ферме / «Дикий театр». Режиссер Павел Арье / Киев, 17.02.2017.

 

Том приезжает на похороны своего любовника. Погибшему в автокатастрофе было двадцать пять лет. Поэтому столько же. На ферме, откуда Томов партнер уехал, чтобы больше живым туда не вернуться, живут его чудаковатый (мягко говоря) старший брат Франсис и мать Агата (то слегка безумное, то сильно истощена). Родственники ждут приезда вымышленной вдовы Сары, а не «изящного» рекламщика из большого города. Том на требование брата называется товарищем погибшего. Проводит на ферме десять дней. И уезжает, предварительно убив Франсиса.

 

Если сильно упростить, это – сюжет хитовой драмы франко-канадского писателя Мишеля Марка Бушара «Том на ферме» (Tom à la ferme, 2009). Впервые спектакль по этому произведению появилась в начале 2011-го в Монреале и с тех пор активно инсценируется.

 

 

В самом начале этого года пьесу Бушара обнародовали украинском – переводческая работа Ростислава Нємцева. У нас не так много выдают произведений, в которых обсуждается идентичность и проблемы ЛГБТ-сообщества. Еще меньше среди этого корпуса – глубоких художественных рефлексий, а не бездарных пересолоджених манифестов. Совсем мало имеем среди квир-литературы текстов, которые годились бы и для непосредственного чтения, и для адаптаций другими видами искусств (театральных, радио-, тв-, кино-). А это же вопрос о широкую аудиторию, в частности. Что тут сказать? Бушарівський «Том» в таких условиях – идеальное «в яблочко!». А тут еще и приезд Бушара в Украину! Признанный автор прибыл на премьере спектакля по «Томом» в Киеве и Львове.

 

«Назад» Бушара предшествует предисловие автора, которую писатель дополняет каждый раз новым абзацем, когда появляется очередной ее перевод. Этот вставной фрагмент он помещает как раз перед соображением, что гомофобия не исчезнет только потому, что о ней заговорили медиа. Есть такой абзац и в украинском издании: «Этим изданием пьесы я хотел бы напомнить читателям об отваге тех героев, которые находятся в тени, и благодаря кому Украина стала единственной постсоветской страной, которая смогла достичь такого уровня защиты прав человека». Главное, кажется, в том абзаце не героический пафос совместной борьбы за права человека сейчас. Звучит здесь другое послание и предостережение.

 

Когда политический подтекст художественного произведения является настолько очевидным, воспринимать его беспристрастно (точнее, руководствуясь исключительно эстетикой) почти невозможно. И глубокая психологическая драма имеет все шансы стать скандальной агиткой.

 

Название «Том на ферме» очевидно контрастная: на ферму в квебекской провинции приезжают два чужаки из Монреаля (Том и, впоследствии, Сара) – и переворачивают все с ног на голову. Точнее, три – ибо первым на ферму возвращается мертвое тело Томового любовника. Нейтрально-пасторальная название для такого «чернушного» текста звучит отчасти как жесткий сарказм, отчасти – как и сама ложь, в которой существуют герои Бушара.

 

 

Потому что это же пьеса о лжи, больше – о двоєдушність, что становится основой личности. Чтобы уберечь некое подобие психического здоровья, чтобы выжить физически, все (без исключения) герои Бушара врут. Это единственная среда, в котором они жизнеспособны. Том притворяется натуралом и отрекается от любовных отношений с покойным, причудливо подменяя их садомазохістськими інтеракціями с его старшим братом (братья внешне похожи). Франсис вынужден быть хорошим братом для человека, которую он отчасти оскорбляет, отчасти боится. И хорошим сыном для Агаты, хотя мечтает, чтобы та быстрее умерла и освободила его от этой обязанности. Агата предпочла бы не замечать попыток младшего сына открыться ей, так же держится за мысль, что Франсис –малый озорник, а не убийца. Ее мир – сплошные сумерки фантазий (и даже не персональных, а каких архетипних). Покойный, как оказалось, изменял им всем, каждому – в всей способ. И Сара – апофеоз лжи: она даже не говорит на своем языке, притворяясь англофонкою (а английского, кстати, не знает). Франсис придумывает для Агаты братову невесту, Саре приходится эту роль сыграть. Кстати, именно она первой в пьесе прекращает врать. И что в результате? Сару изнасиловали (и где она делась после, не ясно; жива ли?). Франсиса убиты. Том превратился в субъекта со строгим психиатрическим диагнозом. Агата… Эта как была матерью святого мученика, так ею и осталась – только мученик изменился.

 

Стыд и страх разоблачения – не только мощная основа для формирования мінориті-идентичности, но и две ловкие рычаги психологической манипуляции. Ими герои Бушара щедро друг к другу и прикладываются.

 

Удачный ход: Том говорит к умершему. К тому же, эти реплики вытекают во время диалогов с другими героями. Все просто: у него что-то спрашивает Агата, например, а отвечает Том уже ее сыну. Словно тот третий всегда присутствует в разговоре. Функционально это aparte (реплика в сторону), хотя драматург в указании к «Тома» настаивает: техника игры в этом случае не должно быть репликой в зал. Но умерший «находится» именно среди зрителей. «Хореография» драмы весьма простая и действенная: несколько дуэтов (Том-Агата, Том-Франсис, Сара-Франсис, Сара-Том, Франсис-Агата), соединенные лицом умершего. Своеобразная мистерия вокруг тела погибшего юного бога; точнее – убитого и воскресшего юного бога. Почти барочный подход (символика, минимум). При этом взаимные манипулятивные акции героев порнографические по сути.

 

 

Здесь мне не идет про эротические сцены. Хотя, примечательно, вспоминая умершего, Том озвучивает именно их диалоги в играх. Одна из реплик о сыне, адресованная Агате, например: «Его руки, которые сделали меня пленницей, которые освободили меня, вновь и вновь выносили приговор. Скажи им еще, что иногда, лишь по его шагам, я знала, что трах будет буйным!» (от имени женщины, потому что опять ложь, так). И говоря о порнографическое, я имею в виду даже не сцены издевательства и пытки Франсиса над Томом. Хотя их стилистика достигает БДСМ’них ролевых игр (удушения, связывания, подвешивания, и т. п; кстати, такое не только в этой пьесе Бушара, а почти во всех его произведениях). «Том» порнографический, потому что любые слова здесь конфликтуют с действием. Они принципиально избыточны. Буквально лишние, и никоим образом не влияют на результат. Самоценный здесь только жест – а жест как раз здесь беспрецедентно результативный, хотя и очевиден.

 

Есть в пьесе одна важная сцена. Она кульминационная – именно она, а не убийство в финале. В кладовке Франсис и Том танцуют румбу, после чего Том целует Франсиса, а тот его душит. Предельно гротескная сцена,так.

 

Я пересмотрела презентационные фото с разных спектаклей за «Томом». Актер, который исполняет роль Тома, в этой сцене во всех сценических адаптациях повернут лицом к своему мучителю. Они стоят, лежат, погруженные в сено и навоз – куча вариантов, но всегда лицом-к-лицу. Читаем теперь соответствующий фрагмент пьесы: «ТОМ: (Том обнимает и целует Франсиса. Франсис не отрицает. Том разнимает объятия.) Извини. Не знаю, что на меня нашло. ФРАНСИС: Вернись! Том возвращается к Франсиса, который берет его за горло. В этом душінні есть что-то успокоительное и приятное для Франсиса». Кажется, Том все же стоит лицом не к своему «кармическому» ката, а до нас, читателей/зрителей. Его вне – такое же функциональное апарте, как и большинство монологов этого Бушарівського мученика.

 

После этой сцены (точнее: во время этой сцены) в пьесе смещается баланс сил. Буквально: стороны конфликта меняют саму природу конфликта. Из очевидного противостояния гомофобного мировоззрения и гей-идентичности, конфликт полностью переходит во внутренний. Том – добровольно обманутая жертва. И вот вдруг: Том – лжец и убийца. Превращение началось, и завершится оно в полной личностной катастрофой.

 

 

Драматургия – это ремесло. Освоена широкая система навыков. И говорю не только о того, кто этот текст пишет, а о том, кто такой текст читать. В случае Бушара первый «элиминирует» второго – автор искусный настолько, чтобы читатель получал все ответы в готовом виде. Главная тема «Тома» очевидна до навязчивого: ложь порождает ложь, акт насилие приводит к новому насилию. Такая очевидность компенсируется тщательной работой с художественной деталью. Один пример: когда Франсис напал на парня, в которого был влюблен его младший брат – он разорвал ему рот. Когда Том убил Франсиса, он разрывает (уже мертвому) рот. Более четкого указания: «Помолчи!» в мире, где все друг другу врут, нечего искать. Такие вот детали в «Томи» слегка парадоксально, но однозначно «читаются» как проявления любовного нарциссизма.

 

Да, Бушар не имеет целью эпатировать читателя или скандалізувати его (это же две разные процедуры все-таки: вызвать агрессию или вызвать стыд). Для того его истории не хватает, скажем так, возвышенности. «Томная» любовная история «лжива» – она четко указывает на ограничения самого языка, не способного говорить о такой любви: «Прежде чем научиться любить, учатся врать. Мы все – мітомани». Все здесь, пожалуй, таки все.

 

Почитали? Теперь – смотрим.

 

17-18 февраля в киевском Мистецьком Арсенале презентовали спектакль по Бушарівським «Томом». Режиссер – Павел Арье, художественный руководитель львовского театра Леси Украинки, который на этот раз сотрудничал с киевским «Диким театром». Сказать, что проект амбициозный – ничего не сказать. А еще презентовался он как «первая в Украине спектакль о ЛГБТ» (не комментирую этот неоригинальный пиар, потому что грустно и неправда).

 

 

«Том» – камерная психологическая драма. В конце концов, что мешает Тому уйти с фермы и прекратить издевательства? Клаустрофобия, которую сообщает действия сам замкнутое сценическое пространство, становится элегантной метафорой. Куда идти? – Разве за кулису или в зал. То есть либо начать говорить правду о себе перед глазами других, или убежать. Тома эти варианты явно не устраивают. Значит, со сцены простого выхода нет. Герои «Тома» – буквально в ловушке.

 

Мыстецкий Арсенал – не самый удобный пространство для инсценировки такого произведения. Но сценография (к моему удивлению) была наименьшей проблемой этого спектакля. Здесь в конце концов удачно ограничили пространство, в котором появление новых деталей извещала об изменении драматургического пространства: трибуна и микрофон – за церковь, кастрюля – за кухню, стога – за сарай. Просто и очевидно. В пьесе есть противопоставление «кухни», «спальни», «сарая», где царят Агата, умерший, Франсис. В спектакле это противопоставление реализуется «вертикально» и вполне удачно: сцены в кухне играют сидя, у сарая – стоя, в спальне – актеры картинно валяются на полу.

 

Второй содержательный контраст Бушара – город против села. Он должен был бы реализоваться через одежду. Хипстер Том вынужден надеть рабочую одежду умершего любовника, он ему великоват, но Агата течение действия его подшивает под Тома. Буквально: юноша влез в чужую кожу. Замысел более-менее очевидный, исполнение подвело: костюмы непродуманные и немотивированно гротескные. Два часа спектакля я отгоняла от себя вопрос: должно что-то символизировать постоянно расщепленный зиппер на юбке Агаты? Костюм Тома… Здесь чуточку больше. «На селе» изящный Бушарівський юноша оказывается одетым, как троещинский гопник.

 

Что-то мне кажется: это принципиальное режиссерское решение. Ибо, правду говоря, именно Том в Арье потерпел таких имиджевых преобразований, что и Бушар бы не узнал. Уже с первой сцены (и стабильно до последней) Том по версии Арье ведет себя крайне агрессивно – включая «сутенерською» походкой вразвалочку, и взаимодействует с первым рядом зрителей в соответствующий способ (кричать им что-то и дергать их – не лучший ход, честно скажу). Пытки Франсиса Том принимает, потому что это их обоюдная попытка переживать тоску и скорбь. В Арье Тома бьют «заслуженно» – он просит того от первой же своей реплики. Альтернативная маскулинность героя Бушара последовательно подменяется нормативной грубостью «человек-в-кругу-мужчин»: стереотип за стереотипом.

 

Судя из оригинального текста «Тома» – это довольно мощная заявка на «in-yer-face-theater». Шинелька Сары Кейн Бушар не давит. Арье уже традиционно (как мне кажется, по крайней мере) предпочитает режиссерским техникам и философии театра Ежи Гротовского. Он делает действие буквальным, а не символическим; чем «обнажает» перед зрителем свое режиссерское задание (точнее его предел), и одновременно это задачи решает. Наглядная достоверность изображаемого в истории Тома, которую рассказал Арье, встает ґвалтовним нарушением человека, который переживает скорбь. Режиссер так далеко заходит в физиологической конкретике, что эксцентрика его героев переступает допустимый порог эксцесса. Миф и мифотворчество, которыми одержимы герои Бушара, в Арье возвращают себе буквальность «бытовой лжи». Вот и имеем в результате украинского «Тома» – крайне-простоватый, слишком шумный гепенінг с умеренно социальным привкусом. Таково режиссерское прочтение.

 

Но перед тем, как говорить о режиссерское прочтение, надо понять, какую именно пьесу режиссер прочитал? Я вспомнила уже, что Сара – мнимая англофонка в оригинале пьесы. В английском переводе она становится мнимой франкофонкою. Во время спектакля несколько раз как бы между прочим упоминают о франкофонию этого персонажа. Дальше – больше: в монологах актеров появляются все новые и новые пассажи, отсутствующие в оригинале (если это вечер импровизаций, то не надо автора на сцену вытаскивать в финале). И все наконец прояснило новорожденный теленок, которое Франсис (в честь Тома) называет Дупочкою. В украинской версии теленка зовут Фіфочкою. А вот «Попочкою» – в русском переводе. Российская адаптация «Тома» – кустарная, но главное даже не это: она выполнена из английского перевода, который сильно отличается от оригинала. И вот на это все пытаются спешно натянуть добротный перевод Нємцева. А не налазит.

 

 

И стало понятно, почему Борбат-Сара, например, отчаянно кривляется и повторяет три-четыре несвязанные английские фразы. Кажется, она просто не успела выучить английский текст. У Бушара Сара поговорит на английском красиво и быстро – «по форме» убедительно. Вот «по смыслу» она выдает полный ералаш. Это тоже метафора: красивая гламурная ложь из большого города – главное, чтобы внешне-безупречно, а о чем – то уже неважно. В киевской спектакле этот момент потеряли.

 

Через потери двойных переводов спектакль Арье «осталась» и без кульминации. Танцуют рубму, целуются, Тома душат. В спектакле после поцелуя Медведев-Франсис, потратив пару секунд на ожидание от зала аплодисментов (нет, их не было), отталкивает Тома, вытирает губы и сплевывает в зал. Потом дергает на себя Тома и начинает душить (лицом к залу – так! – но уже ничего не поможет после того плевка). У Бушара Франсис этим удушением Тома не наказывает за поцелуй, как то увидел Арье. Это его версия продолжения поцелуя. Как продолжением Франсісового флирта с Сарой будет изнасилование. Берем широко: Арье прочитал пьесу Бушара как наказание гея, который сам является подобным своих гонителей. И привлекаем конкретное объяснение: в российском «Томи» эту сцену сопровождают несколько ремарок со смыслом «отшатывается, отходит, отворачивается».

 

Режиссерскую концепцию, следовательно, в этом спектакле составляют два компонента: конфликтующие переводы в пользу худшего – это первое. А второе – непрофессионализм подавляющего большинства актеров. Как один прочитал – так и другие сыграли.

 

В актерском составе, который мне довелось увидеть (17.02, Киев) Тома играл давно не молодой запорожский ТЮГівець Юрий Кулинич, Франсиса – юный Сергей Медведев, Сару – «АБетківська» Оксана Борбат («сериальное» лицо в таком спектакле, кстати, выглядело по-хорошему провокационно). И наконец Агата – Татьяна Фролова из Театра Леси Украинки.

 

Доступный спектр для актеров-мужчин здесь – кричать, сильно кричать и сюсюкать. Это все. Один от момента появления отчаянно изображает агрессию, второй – навязчивое подростковая перевозбуждение. И Том, и Франсис – персонажи карикатурные (не в смысле «юмористические»), и не от того, что это оригинальное Бушарівське видение, а не только версия Арье. Том-Кулинич – стремление и страх контроля. Франсис-Мєдвєв – нереализованность. Драматургический Том говорит-говорит-говорит. Драматургический Франсис бьет, целует, танцует, душит, трахает, пьет: его реплики – это или рассказ о физическое насилие, или обещание его применить. Они такие и есть: Слово и Жест. Еще один Бушарівський контраст. Наши актеры хаотично и стремительно перемещаются сценой, лапают друг друга, кричат по очереди и вместе. Медведев пнул копну, Кулинич пнул копну, Франсис ударил Сару, Том ударил Сару, Медведев обнял мамочку, Кулинич обнял мамочку. Зачем их здесь вообще двое?

 

Короче говоря: работать за всю команду пришлось Фроловой, которая стойко держала марку до последнего. Рядом с ней более-менее убедительно выглядела даже перетримана инфантильность Медведева. Так же, как я не берусь судить, стал Том гопніком с режиссерской воли или стараниями Кулинича. Так же я не делаю вывода, то была идея Арье интерпретировать «Тома» как парафраз воскрешение Лазаря, то в результате «одиночной игры» Фроловой так произошло. Но за этой адаптации «Том» является не историю лжи и жестокости, а историей вины и скорби. Материнской скорби.

 

Том приехал, готов открыть миру свою любовь. Разыгрывает зато сценарий прямо обратная. Агата стабильно воплощает некое незнание ради самосохранения. У нее здесь своя пьеска – о смерти и воскресении. Агата – лицо религиозная. Так же, как Том говорит со своим мертвым, она говорит к Богу. Пока длятся Тому диалоги-апарте, она молится, рассказывая легенду о воскресении Лазаря и Воскресение Христа. Точнее: о момент, который предшествует воскресению: пришли они в пещеру, и не нашли там никого. Так же мать, которая добровольно предпочитает не замечать, кто есть ее дети (живые и умершие): она любит что-то, чего не существует, и скорбит не за умершим, а за тем, чего никогда не имела. Ее спасительное лицемерие – это даже не ложь; это недостаток, нехватка любви, пустота, вокруг которых формируется его личность. И пустота, которую Франсис и Том заменяют и убийством, а она – религиозной верой… Кто должен воскресить Лазаря? На кого ожидает Агата? И кого не дождется? Ясно что не нарваного персонажа Кулинича. Но именно этот слой Бушарівського «Тома» на сцене выглядел на удивление внушительно. Коротко? «Том на ферме» в Арье явно не сложился. Зато удалась Агата-в-зоопарке.

 

Но почему я прискіпуюсь? Ну, продали сыра представление как социально значимое высказывание. Но выдали и удачно презентовали хорошую книгу. Ну, не прочитал нормально режиссер пьесу, которую уже успел поставить. Не обязательно же одновременно и пьеса, и спектакль… в конце концов, хорошо, что сейчас тот же выбор есть и мы – читать Бушара или смотреть Арье.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика