Новостная лента

Преображение

15.02.2016

 

Мы прошкувалы парковой аллее между деревьев с иссеченной надписями и знаками корой, их кроны сплетались высоко вверху зеленый свод. Между стволами, то тут, то там торчали трухлявые, словно испорченные зубы, пни.

 

– Ты тоже делал это?

 

– Довольно давно.

 

– Это делают все парни.

 

– Да, из этого можно вывести теорию.

 

– Хочешь, угадаю, что из этого твое?

 

– Не угадаешь.

 

– Ты не писал?

 

– Не в коре деревьев.

 

– А где?

 

– В школе.

 

– Привычные пакости?

 

– Примерно.

 

– Что именно?

 

– «Я люблю тебя». Не слишком оригинально, правда?

 

– В любовных признаниях мало оригинального.

 

– Если ты не влюблен.

 

– Любовь – ослепление.

 

– А я сказал бы – приключение, далеко не худшая из тех, что могут постичь человека.

 

– Пока однажды тебе открывается обман.

 

– А дружба? А воспоминание? Без всего этого человек пуст, как храм без верующих. Без воспоминаний и фантазий. Живешь, пока уповаешь. Можно не совершить ни одной, но не иметь желаний?

 

– И она прочитала?

 

– Нет.

 

– Почему?

 

– Никогда не сидела за той партой.

 

– Сочувствую.

 

– Не повезло.

 

– Почему ты не написал на другой?

 

– Написал бы, если бы пробрался в класс, когда никого не было, как в «Ночной школе» Кортасара.

 

– Ты мог пригласить ее в кино, в конце признаться.

 

– До этого я был еще менее готовым.

 

– Ты потерял ее?

 

– В последний момент меня вдруг прорвало.

 

– Ты много раз влюблялся?

 

– Раз. Наверное.

 

– Как это?

 

– Ладно, полтора.

 

– Не понимаю.

 

– Я и сам этого до конца не понял.

 

– Ты любил кого-то?

 

– И да, и нет.

 

– Вы встречались?

 

– Нет.

 

– Что же в таком случае между вами было?

 

– Ночь.

 

– И все?

 

– Все.

 

– А перед тем вы были знакомы?

 

– Да, очень долго, как я себя помню. С тех пор много всего изменилось.

 

– С тех пор…

 

– Когда музыка значила для меня очень много. Книги, музыка, потом снова книжки. Мы жили дверь в дверь. Ирина была на пять лет старше, ее отец умер, когда ей не исполнилось тринадцати. Он лежал в гробу, восковой, со сложенными руками. И хотя он был не первым мертвецом, которого мне довелось увидеть, еще долго после того, как его похоронили, я боялся оставаться сам, жаждая поскорее заснуть и проспать, не просыпаясь, до рассвета. Она жила с матерью, а я за стеной со своей матерью, и если бы не разница в возрасте, возможно, между нами завязался бы роман. Она воспринимала меня за малыша, мне же она казалась взрослой. «Малый, ты немного не вовремя. У меня сессия». Я стишував музыку. А потом она спросила, я не одолжил бы ей кассет для «небольшой вечеринки», тех кассет я не имел, я предложил ей другие, кажется, я ей подарил их, музыка уже не начинал меня, как передше; она пристрастилась под ним со своим немцем, а вскоре мелькнула с ним прочь – от себя, от мертвого отца, от разбитого неизвестно кем кухонного окна, из заколдованного круга, где заняла бы место своей матери, однажды так же проснувшись возле мертвого тела, возможно, в той же кровати. Я надел ветровку и как можно тише вышел из дома. Изредка она присылала открытки, обращаясь по имени и прощаясь неизменным «Держись, малыш», тогда как мне стукнуло восемнадцать, а однажды накануне Рождества из городка под Дрезденом поступила бандеролька с диском моей некогда любимой группы. Я вложил его и когда заиграли вступительные аккорды, это бесподобное соло, за которое я готов был отдать душу, я чуть не сошел с ума – кусок жизни, помещен на звуковой дорожке. Мы виделись еще дважды – когда она приехала хоронить свою мать и… того второго раза, как продала квартиру, а поезд, на который приобрела билеты, отбывал на следующий день в полдень. Она переступила порог, за тонкой стеной – прошлое, словно принадлежало не ей, а кому-то другому, ненароком к ней подобном. Мы танцевали, сколько крутился диск; музыка стихла, а мы продолжали кружить, молча и бездумно. Потом… потом она сидела край кровати, а я лежал и смотрел на полоску лунного сяєва на ее спине. «Почему так, малый?» Что я мог ответить? Я давно разменял тридцатку, имел семью, а жил сам, где-то в Германии ее ждал ее муж. «Кто вернет все это обратно?» Никто. Мы оба это знали. Я провел ее на вокзал. Домой я пришел поздно вечером. На столе меня ждала бутылка красного вина и несколько недопитых капель на дне.

 

Типовая застройка начала шестидесятых, низкие пятиэтажки с плоскими крышами, без лифтов, между ними вклинилося несколько новых высоток. С вывешенной под окном первого этажа белья скрапувала вода и ширился запах стирального порошка. С чьего-то балкона отозвался собака сначала залаяла, а потом жалостливо взвыл.

 

– Моя бабка была на семь лет старше дедушки. Она – высокая и дородная, он – низкий и худой; в ателье дедушка становился на деревянную основу, предназначенную для детей, благодаря этому трюку на фотографиях он на одном уровне с бабкой. В день их бракосочетания он подарил ей перламутровое ожерелье, виміняне в островитян. Капитан, с которым он выходил в океаны, знал Джозефа Конрада. Я увлекался Конрадом, а еще больше меня смущал связь с большой литературой; когда я думал, что причастен к ней, кожей пробегал трем, словно ток. «Лорд Джим» – ответ на вопрос, который безуспешно задавал себе Родион Раскольников; Раскольникова сжимали понурые стены, тогда как перед Джимом простирался необозримый океан. Раскольников заканчивает каторгой и преображением, Конрад, однако, убедительнее. Типичная российская развязка…

 

– Преображение?

 

Он засмеялся:

 

– Каторга.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика