Новостная лента

Прикована к постели с Куртом Кобейном

27.04.2016

 

Адам Джонсон. Улыбки судьбы / Перевод Дмитрия Кожедуба. Киев: Наш формат, 2017. 224 с.

 

Это произошло в Колумбии. Тела тех, кто погиб от рук боевиков, партизан, наркомафии, сбрасывали в реки. Крестьяне из прибрежных районов тех неизвестных хоронили, не указывая – то ясно – на надгробиях имен. Впоследствии они стали имена придумывать и писать их на могилах, часто сопровождая еще какими-то биографическими сведениями, тоже вымышленными. Эту историю рассказывает Кэти Карут (самая известная, наверное, исследовательница травмы), чтобы проиллюстрировать свой тезис: литература вступает в игры раненой памяти на всю свою фікційну мощь, когда надо запомнить что-то, что не имеет реальных имен и реальных историй. А еще (если честно) – это по-своему забавный, даже комический сюжет. Относительно сборника малой прозы Адама Джонсона, мне эта причудливая история вспомнилась неслучайно.

 

Адам Джонсон – имя в современной американской прозе популярное и громкое, особенно после романа «Сын начальника сирот», отмеченного Пулитцером. Этот автор имеет колоссальный кредит доверия широкой и профессионального сообщества. И новый Джонсонов сборник малой прозы «Улыбки судьбы» (Fortune smiles, 2015) доказывает: визиты читателей-коллекторов ему пока не грозят.

 

 

Джонсона часто называют писателем-фантастом. Действительно, где-то половине рассказов «Улыбок судьбы» (их в книге шесть, кстати) присуще фантастическое предположение. То ли художественное время – наше недалекое будущее, технологии опережают актуальны; где слово имеют привидения. Один умник поделил все фантастическое в искусстве на естественное и искусственное. Искусственное – это наше с вами воображение. А естественное – это то, что мы предпочитаем атрибутировать как фантастическое, потому что объяснений ему не имеем. Например, рисунки, которые проявляются на камнях, если их правильно разрезать. Джонсон – такой себе природный фантаст. Его короткая проза – скорее сюрреалистическая, чем фантастическая. Даже так: если бы поп-арт имел такое измерение, как искренность, то он бы и был «Улыбки судьбы». Талантливый автор мастерски играет давно известными образами и символами, составляя из них новые «картинки». Чтобы почувствовать его произведения, их не надо непосредственно афектовано переживать. Что-то типа такого: не надо знать, как вкусен суп Кэмпбелл, чтобы понять – на картине Уорхола изображены банки с супом. Мы не должны иметь подобный его героев жизненный опыт. Более того: сам опыт сильной эмоции Джонсону «мультики» переживают апофатически: не сильно хочется, но вынуждены.

 

Люди в книжке Джонсона не говорят о вещах, которые делают их уязвимым. Самовикриття – не его метод. Но каждый из них прямо на наших глазах проходит через ситуацию, сопровождаемую сильной болью. Чтобы его герои при этом оставались живыми, он делает их смешными – не издевается, а мягко посмеивается («Улыбки судьбы» – это название беспроигрышной лотереи, знаете). Тонкий юмор рассказчика делает ту боль, о которой умолчали его герои, естественным. Так, Джонсон – не только «природный фантаст», но и «природный психологіст».

 

Если обратим внимание, то увидим: в моменты сильного психологического шока человек ведет себя крайне искусственно – театрально даже. Кричит, рыдает, размахивает руками, или, напротив, каменеет. У нас даже словечко для этого есть специальное: драматизирует. Джонсон подобной «естественной искусственности» сильных эмоций в своих произведениях избегает. В момент психологического потрясения он сознательно снижает напряжение. Он делает своих страдальцев смешными именно тогда, когда мы ожидаем драмы. (Что-то такое делал Арт Шпигельман в графическом романе «Маус». Он написал историю Холокоста из воспоминаний своего отца, но главных героев нарисовал мышами).

 

И вот, в доме -в-завязке ночуют две маленькие девочки. Он усыпил их разговорами о (содержание этих разговоров он понимает, девочки – нет). И вышел на улицу, где онанує на розы в палисаднике, которые годами тщательно ухаживает. А зовут его, кстати, мистер Роузес. Бывший надзиратель со Штази выгуливает собачку перед своей бывшей тюрьмой. Туда приезжают экскурсии школьников и останавливаются перед аллеей памяти – деревьями, посаженными в честь политических заключенных. На каждом дереве – именная табличка. И пока экскурсовод рассказывает о судьбе замученных, песик испражняется под деревом. Нет, это не цинизм – собачке же надо где-то справлять свои нужды. А дерьмо старый уберет в специальный пакетик – он же не скотина какая-то нецивилизованная. И вот уже беженец из Северной Кореи возвращается домой, перелетая границу на стуле, привязанном к воздушным шарикам. Северная Корея, таким образом, имеет все шансы стать Изумрудным городом, если вновь созданный волшебник Оз к ней все же долетит.

 

В пяти с половиной из шести рассказов сборника герои говорят прямо, от своего имени. В последнем произведении те книги, упомянутые уже, двое политических беженцев из Северной Кореи пытаются прижиться на новом месте. Когда один из них принимает решение вернуться домой, рассказ становится монологом того, кто остается. Некое «МЫ» недолго продлилось, и снова осталось достоверное «Я». Но в шести случаях из шести не спешите верить героям. Что они на самом деле чувствуют, они не скажут. Точнее: они об этом соврут. Ненадежный рассказчик в произведении с повествованием от первого лица – это надо уметь, скажу. (А будете искать четких следов «недостоверности» типа «Поворота винта» Джеймса в «Интересных фактах» или «Американского психопата» Элиса и «Лолиты» Набокова в «Темной долине», то вы их найдете).

 

Материал «Улыбок судьбы» – однозначно рискованный: паллиативная медицина, эвтаназия, незащищенные слои населения, социальная опека, политические репрессии, беженцы, тоталитарный наследство, актуальная диктатура. Мало? – Тогда такое еще: и киберпреступления. И ни одного очевидного ответа или принципиальной авторской позиции «по теме». У произведений всегда есть какое-то слово или фраза, дадут ключ для расшифровки; но их еще надо найти. Ну вот, в одном рак, от которого умирает героиня, названный «иракским перевозчиком» (это указание на известную авиакатастрофу Air Iraq конце 80-х с огромным количеством жертв). Когда поймешь, что это значит – поймешь и то, что героиня уже умерла. Ирония такого рода в сочетании с морально раздражающим сюжетом не позволяет возвести конкретную жизненную ситуацию до удобоваримой сентенции. и надзиратель в Штази – достаточно скомпрометированы персонажи для худліту, чтобы вовремя загадать: читая, мы не оцениваем моральные качества героя, мы проясняем мотивы и логику его поступков. То общее, на чем держатся «Улыбки судьбы» (а книга остается целостной) – в частности, категорический запрет на обывательский морализм, «прошита» непосредственно в рассказанной истории. Это, правду говоря, не благодарное для читателя версия «не судите и вас не будут судить», а язвительно-ироничный вариант: «а вы кто вообще такие?».

 

«Нирвана» (однозначно лучший в сборнике). Жена главного героя – Шарлотта – парализована от шеи. Болезнь прогрессирует и сейчас вариантов ее финала несколько. Женщина может внезапно выздороветь (такое бывало), может успеть родить ребенка (если на мольбы сделать ее беременной прилепится муж), и она может добровольно уйти из жизни (если человек выполнит свое обещание в этом помочь, к которой она его присулувала). А пока Шарлотта, обездвижена на специальном медицинском постели, курит траву и круглосуточно слушает «Нирвану». Ее муж тем временем замыкается в гараже и ведет долгие беседы с симулятором убитого президента. Его основная работа – написание алгоритмов для социальных сетей, которые отлавливают и уничтожают негативные отзывы о заказчике услуги. А симуляторы – то хобби. В стране недавно убиты президента, и мужик сделал «нарезку» из его публичных речей. Теперь каждый, кто стремится примириться с общей потерей, может вести диалоги с голограммой «звездного мертвеца». Так и делает герой «Нирваны».

 

Вроде бы прозрачное послание: быть человеком – это травматично. Потому, будучи человеком, ты отвечаешь за боль другого. Шарлотта до сих пор жива, потому что – как объясняет мужу – «не смогла бы это с тобой сделать» (обращу: с тобой, не с собой; хотя она попросту не может сделать). Курт Кобейн – он здесь не просто человек, умерла. Мертвый певец, который присутствует в рассказе только как голос в наушниках (мы его не слышим, слышит только Шарлотта), – это такая «чистая идея» о боли. Больная женщина радуется именно этим голосом, потому что «Курт Кобейн принял всю боль своей жизни и превратил в нечто важное». Он в пространстве этой истории не является человеком (точнее: не может ею быть) – фактически и метафорически, поскольку живет своей болью, а не болью другого. В конце произведения в доме героев появится еще одна голограмма-собеседник. Догадываетесь, кто это будет? Собственно, этот текст – размышление о пределы «нашего» и «чужого» боли. У героев Джонсона есть своя логика дегуманизации: это не экзистенциальная угроза, что Я может быть полностью поглощено Другим; это неспособность Я определить свои границы, а следовательно, и выйти за них.

 

Шарлотта отвлекается от Кобейна (всю боль своей жизни), когда в больницу приезжает ее мать. Она специалист по блокаде Ленинграда, и палату заполняет музыка Шостаковича. Шарлотта в это время лежит в коме и на симфонии не реагирует. Кажется, скорбь по тысячам погибших в катастрофе не имеет такого эффекта, как добровольная смерть одного белокурого юношу.

 

В сборнике есть еще два рассказа, которые проводят ту же мысль. В одном почтальон накручивает круги разрушенным из-за урагана Новым Орлеаном (видит немало разрушений и смертей). В это время где-то за тысячи километров умирает его отец, которого надо успеть простить, а никак не удается. Что болит больше – сами предположите. В другом тексте бывший надзиратель тюрьмы в Восточной Германии. Как его не побудили бы признать свою вину перед уничтоженными в его заведении человеческими судьбами и телами, жалеет он только об одном: от него через его работу ушла жена.

 

А вот нирвану из названия рассказа в таком контексте надо читать буквально, как освобождение от страданий и желаний. Герои Джонсона не избегают реальности (каждый своим способом), потому что в реале на них ждет гостей переживания потери другого. Они уже существуют в сансаре: жизненный цикл душ прерван, их заменили «нарезки» из старых интервью медийных персон. «Конец жизни – это только еще один вид свободы». Все правильно вроде, нет? Вот только это одна из реплик, генерируемая голограммой мертвого президента. (В переводе это теряется, увы, но письмо Джонсона – предельно ироничное, и при этом осторожное относительно сильных чувств читателя).

 

Автоімунна болезнь Шарлотты, которая вызвала паралич – системная и буквальная саморазрушение. За такого расстройства иммунная система человека начинает воспринимать собственные клетки как чужеродные и уничтожать их. Это даже не саморазрушение, это самоуничтожение, которое ты сам (как тело) считаешь самозащитой. И это немножко похоже на работу, которую выполняет в социальной сети Шарлоттин человек.

Есть хороший момент в произведении, связанный с идеей контроля и самоконтроля. Над домом it’шника летает дрон-шпион, засланный конкурентами его фирмы. Герой того разведчика обезвреживает, перепрограммирует, и на какой-то час устройство, которое ґвалтовно контролировал их жизнь, становится «глазами» Шарлотты. Она может взглянуть на свои розы в саду.

 

И здесь прозрачное вопрос усложняется: если мы потеряем наши тела (а следовательно, наш сомнения), то мы все еще будем людьми? И ответственность за вызванный нами боль будет продолжаться все равно? А что же это за «нирвана» из названия? – То всего лишь именование популярной рок-группы конца прошлого века.

 

Что именно из «Нирваны» слушает женщина, нам не скажут, так. Только рассказчик вспомнит мимоходом: «У него есть песня “Все извинения”, но в ней он так и не извиняется. Даже не говорит, в чем именно его вина». До этой реплики есть важная «параллель»: человек читает Шарлотте мемуары человека, подобную ее синдромов болезнь преодолела, – дневники Джозефа Хеллера. Здесь важен даже не известное имя, а прямая ассоциация относительно него: Ловушка-22. Не только в этом рассказе – перед каждым героем Джонсона стоит выбор между двумя травматическими альтернативами, каждая из которых приведет к неутешительному результату.

 

Неким комментарием к «Нирваны» в «Улыбках судьбы» предстает рассказ «Интересные факты». Оно сделано по принципу метапрози – нам здесь покажут, как можно делать литературу не из жизни, а из самой литературы (и именно это делает «Факты» самым слабым произведением книги – надуманным, слишком рациональным. Это единственное произведение в книге, написан от имени женщины. Герои Джонсона эгоистичны, даже эгоцентричны. А тут вдруг – упражнение на эмпатию (что, по мнению здорового мужчины, переживает женщина, которая умирает?). Но это история о тех, кто имеет право рассказывать свои истории, и как это должен делать. Собственно говоря, магистральная тема всей книги – момент, когда жизнь превращается в историю, или (что честнее) осознается как история, которая жизнью никогда и не была: «вся ваша жизнь превратилась в коротенькую историю, которую вы рассказываете чужим людям. И я докажу вам, что эта история – неправда».

 

Итак. Ей сорок пять. Она умирает от рака. У нее есть муж – лауреат Пулитцеровской премии с десятком лишних кило, и трое детей, которые по-разному реагируют на умирание матери: кто-то резко взрослеет, кто-то замыкается в себе, кто-то агрессивно отвергает этот «интересный факт» (чит.: правдивая информация без всякой пользы). Она писательница, но ни один из написанных ею романов не был опубликован. И ее люто раздражают сюжеты, завязанные на умирающих женах. Она – неопубликованный автор – рекомендует себя писательницей. Даже жалуется, что мужчина похитил одного из ее героев, и сделал из него рассказ – «Темная долина» (это произведение о , он также есть в сборнике). Так же она описывает всех женщин, которых встречает – замечает, в них грудь: большие, маленькие, обвисшие, упругие. Ее грудь уже ампутировали. Следовательно, ее функция – подмечать отсутствие. Собственную, в частности.

 

(Очистим (или запятнаем окончательно!) репутацию автора: у жены Джонсона на самом деле был рак груди; она преодолела болезнь. Поэтому это – действительно его история: «Здесь даже есть скрытая мораль: любовь расцветает пышнее, когда человек на собственном опыте осознает, какое быстротечна наша жизнь. То есть на чужом опыте»).

 

Формально «Интересные факты» – «попсовая» история о привидениях. Где-то в середине произведения становится ясно: она умерла, не так давно, и теперь наблюдает за своей семьей, которая тоскует по ней. И тривиальное объяснение: была оглушена сильным препаратами для химиотерапии она не заметила момент смерти. Что-то произошло. Все разделилось на «до» и «после». И что с того? Умирания – «к». И умирания – «после». Непрерывное непрерывное умирание. Как ее неизданные романы, как ее отсутствуют грудь. Как попытка рассказать историю, которая не начинается, но происходит.

 

Как вежливо сообщает герой другого рассказа (очевидно, чтобы поберечь не свой покой, а наш): «Однако со временем и к этому привыкаешь, находишь новые выходы из положения и понимаешь, что все это никоим образом тебя не изменило. Это просто события. Правда в том, что даже ураган не изменил жизнь Нонка. Не изменит его и смерть отца». Напомню попутно: смысл события как раз в том, что что-то случилось, и уже ничего не будет, как раньше.

 

Вернемся к истории Карут о вымышленных биографии на надгробиях неизвестных жертв, с которой я начала. Насчет «Улыбок судьбы», в ней весит еще один момент. Придумывать кому-то истории, чтобы ты сам мог их понять и с ними примириться, можно при соблюдении двух условий: ты выжил, и твой герой тебе не мешает.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика