Новостная лента

Промежуточные итоги. Промежуточные закрой

18.11.2015

 

Письма с Украины: Поэтическая антология. Тернополь: Крок, 2016. 544 с.

 

Эта книга имеет все основания считаться важным событием литературного 2016-го, но по замыслу-то и книгой не является. Как я поняла, «Письма с Украины» – проект, сопутствующий до Львовского месяца в Вроцлаве, такой себе оригинальный «каталог», дополнительные материалы к презентации украинской культуры за рубежом. Два тома-билингвы: русский-английский, русский-польский. Пятьдесят шесть актуальных поэтов, которые пишут на русском и украинском, «организованные» принципиально вне иерархиями, чисто по алфавиту. А если шире: антологічний (и онтологическое) срез современной поэзии, демонстрация недостатков и преимуществ определенных переводческих традиций; величие и нищету рецепции актуальной украинской литературы «нашим» и «их» читателем. Впрочем, свое непосредственное, прагматичное просветительская задача эта книжка моментально переросла, и – что самое интересное – отчасти опровергла.

 

 

Современному искусству в принципе присущ минималистский, такой себе номіналістський режим. Список авторов в этой книге уже сам собой – впечатляющий арт-объект; еще до того, как поймем принципы отбора и главенствующую концепцию. Сам акт называния, именования, станет смыслом, когда эта концепция на протяжении чтения вочевидниться: ибо в нем – в «именовании» – в основном и заключается содержание «Писем». Дать имя тому, чего раньше не существовало. Для нас не существовало.

 

Над грубенькими томами работала команда, участие которой в издательском проекте свидетельствует о его уровне. Составитель «Писем» – Григорий Семенчук, редактор украинской версии – Юрий Издрик, английского – Виталий Чернецкий, польской – Богдан Задура, автор предисловия – Юрий Андрухович, дизайн делала Аґрафка, среди консультантов – Сергей Жадан и Александр Кабанов, среди переводчиков (на английский) Юрий Завадский, Ольга Герасимов, Таня Родионова, Юлия Мусаковская (польскую) Богдан Задура, Анета Каминская и др.

 

Начну с начала – с предисловия Андруховича. В конце концов, она вся о началах и написана. Современная украинская поэзия, кажется, успешно, и не то чтобы неубедительно получила новую этапную дату для отсчета периодов, школ и генераций – декабрь 2013. «…и тогда…» – это самое начало предисловия, и «Писем» как таковых. От сотворения мира, новое летоисчисление, день первый, суша отделилась от тверди – «…одного из первых вечеров декабря, на Майдане». Андрухович вспоминает, как во время чтений на Майдане ему вместо микрофона дали мегафон: «Мегафон искажает голос ровно настолько, чтобы придать ему особенно зловещий драматизма». Мне в этой фразе нравится все – и драматизм, и искажения. Это ключи к «Письмам».

 

Драматизм в том, что поэты пишут о самом деле болезненные, и болезненно понятные нам вещи – о расстрелах на Майдане, о войне, о смерти, о способах забывания и увековечения этих переживаний. Автор предисловия нам подскажет: все течь в книжке читаются как «стихотворение-симптом». Условно простой акт восприятия вроде «что-то видеть и слышать», «говорить и слушать» возможен в таком пространстве только когда «что-то тебе хотят сказать».

 

И тут перейду к искаженным мегафоном голосов. У стихов есть свои способы заставить нас поверить, что они имеют все правильные ответы. Вопрос же пока только одно: «Возможна ли поэзия после Ясиноватой / Горловки / Саур-Могилы / Новоазовска» (Анастасия Афанасьева)? После – не известно. В ожидание этого «после» – да, бесспорно. А как насчет не «после», а «о» – такая поэзия возможна?

 

В Письмах, разумеется, обнародован ли не самое известное стихотворение о войне – «Звідки ти, чорна валко, птичья стая» Сергея Жадана. Он так элегантно перекликается с теми «началами» в предисловии Андруховича! Каким же это кажется ловким – начинать каждый раз сначала. Даже если и не с чистой страницы, а с грязью и кровью.

 

Они покинули свои земли, спалив там свои церкви и разрушив все вдребезги; добровольно собрали чемоданы пепла: «Мы, капелане, жители города, которого нет». И теперь спрашивают у священника разъяснений и поддержки. Он не может их утешить ничем, кроме обещания, что все будут наказаны – виновные, невиновные, безразличны. И было бы сказать что-то, кроме «как бы вы знали, как нам всем не повезло». Не літота, не умаление, буквальное прочтение: нам не повезло быть прямо сейчас прямо здесь. Все вроде бы очевидно: никаких надежд. Нам не повезло – значит, мы складываем с себя ответственность. Война не является следствием наших необдуманных действий, она – просто сумма случайных не-прогнозируемых обстоятельств. Поэтому и наказаны будут все, потому что виновных, по сути, нет… Но птичья валка, потерянное наследство, пророк, который не имеет ответов – эти образы здесь являются скрытыми цитатами: «для Меня удел Мой, хищная птица разноцветный, что хищные птицы позлітались круг него?» (Иер. 12: 9). Даже больше: весь стих Жадана является перепевом Книги пророка Иеремии, одной из самых черных и обнадеживающих одновременно; и указание на нее в Жадана имеется: «Нужно было внимательнее читать книги пророков».

 

Когда состоялась решающая битва, и египтяне проиграли, Бог вдохновил Иеремию писать летопись этого поражения. Два года. Иерусалим разрушен войсками Навуходоносора. Беженцы и пленные направляются к Вавилону. Иудейское царство закончилось на десятки лет. Вавилонский плен иудеев – не самая утешительная для нашей войны аналогия. Так же, как буквально сожжены церкви в Жадана является библейским разрушенным Храмом. Но: Бог в Книге пророка Иеремии не наказывает свой народ, а испытывает его перед тем, как заключить с ним новый договор. И тогда человек сможет сознательно отвечать за свои грехи. Вот «не повезло» из финала стихотворения, оказывается, не отменяет ответственности. И это тоже цитата, замечу: «Почему судьба безбожников счастлива, и всем вероломным хорошо ведется?» (Иер. 12:1).

 

Жаданівська война – такое себе чистое праведное возмущение: простить нельзя, забыть нельзя, жить с этим невмоготу. Она, эта реальная война на Востоке, не дает никакой надежды. Обнадеживают ее «библейские масштабы». (Плохо обнадежат? Уже как есть). Тут в разговор с Жаданом вступает органично Афанасьева, когда обещает: «Мы спасем во имя любви и убьем во имя любви». Только одно, кажется, убийство было из большой любви – «Распни его!». А подытоживает эти (без)сомнительные любви Кристина Венгринюк: «В этой смерти было столько любви, / Что она родила».

 

Но почему пророк вдруг в «…черной обозе» Жадана стал капелланом? Это тоже способ слить «библейскую» реальность с «исторической». Капеллан по определению совмещает духовный сан со светскими обязанностями, безальтернативно редуцируя обе свои ипостаси. Но интереснее капеллан проявляется, когда рассуждает о разнице между собой и «черной колонной». Она – как разница «между согласными и гласными». Расхождение, определенная потерей звуков и букв, девальвацией высказывания, а значит – потерей способа обозначить себя (прежде всего себя) и другое. Как говорить, скажем, только гласными? Разве что в мегафон. Разве что кричать.

 

Такая же потеря через не-различения (и наоборот: не-различения через урон) встречается не в одном произведении антологии: «как фонетический процесс, насаженный оккупацией» (Юрий Завадский), «в тишине после последнего сеанса камлания» (Мирек Боднар), «надо больше молчать надо больше молчать (…) взгляд не фокусируется взгляд не фокусируется» (Богдан-Олег Горобчук), «на стихи разбивается каждая проза» (Издрик), «ловишь его последнюю фонему, ударение» (Павел Коробчук), «о войне есть лишь разложение / только буквы / и все они – ррр» (Любовь Якимчук). Теряется разница между звуками и буквами, разница, которая дает нам возможность высказаться и быть услышанным. Все инфицированные языковой амнезией: не помним себя, не узнаем других – не знаем, как назвать(сь). Забывать – естественно, терять – естественно. Но только в одном произведении «Писем» (кроме «Звідки ти, чорна валко») неспособность отличить «согласные» и «гласные» касается естественных потерь. А значит, возмущения, наказания или невезение, или как-еще-это-назвать – его все равно не избежать, ведь процесс пошел. Исторический процесс пошел.

 

Это одна из «постных песен» Андрея Бондаря: «Люби и береги украинский язык, Как язык за зубами, / Ибо в ней – 32 буквы, / Как некогда было зубов / В твоем рту. / Мягкий знак, как хлебный мякиш, / Оставь для голодных. Он – тридцать третий». Буквы исчезают, как исчезают зубы. Тело естественно стареет и теряет зубы, что когда-то были. А еще зубы теряет обессиленное тело умирающего от голода. И язык теряет свои «живые органы» – также от возраста и голода, хоть и не физического. На самом деле, простая аналогия, хотя и убедительная. 33-й подведет жирную черту: природные урона за искусственных условий. Они что, действительно чем-то отличаются от неестественных? Отсутствие зубов – она и есть: нет зубов – не уберег. Отсутствие речи, которая представилась бы адекватно рассказать о трагедии и травмы – она и есть: не хватило слов. Унаследованная немота. Люби ее и береги. Речь как какие-то фрагменты фрагментов, как зубы, отделенные от больного тела. Любить в истории своей страны обломки себя: как переживание и как пережевывание.

 

Буквы, звуки, фонемы становятся единицами измерения для коллективной памяти. Точнее – генетической, ближе к телу.

 

И вдогонку – стихотворение Тараса Малковича о сыне городского палача. Малый боится крови, а должен же унаследовать семейное ремесло. Отец приносит ему кокосовые орехи величиной с человеческую голову, и малый выпивает их, закрасив кокосовое молоко вишней. Так он боролся со страхом крови. Говорят, что в конце концов сошел с ума – ходит под чужими домами, и оставляет там разбитые кокосы: «и так ни одной главы и не / срубив / отмаливал каждую сладкую кровь». Поэзия здесь – это говорение в мертвых, кажется. О чем те разговоры? Можно только просить извинения. Даже если смерть вызвана не тобой, даже если в основе ее – большая любовь. О чем? Надежду и разочарование, небось. Родителей нам пришлось разочаровать, так.

 

Андрухович говорит о метафоре: тревожная чемодан из стихотворения Юлии Мусаковської, сюрреалистическая зелень из стихотворения Коробчука, выстиранную униформу мужчины из пронзительного стихотворения Ирины Цилык – они являются поэтическими символами. Кажется сначала, он прав: «Письма» осваивают эту войну в оптимальный для поэтического языка способ – метафоризуючи ее. Но нет (настаиваю), «Письмам» речь идет о номинации: не о метафоре, а об обратной относительно нее процесс. Поэты здесь стремятся возобновить прямые значения слов и смыслов, буквалізувати войну настолько, чтобы она уже походила на художественный прием.

 

Вот Горобчук подает детальное описание битвы – такая себе классическая «-махия». Стихотворение называется «Наша война». Пулеметчики, беспилотники, штыки, ротация, передислокация, «жесткий распределение ресурсов» – и первая кровь. Будет ли кощунством в такой способ описать летний вечер на природе, когда стрекочут цикады и питаются тобой агрессивные комары? Собственно, стих об этом. Будет ли адекватным способом говорить о войне именно так, объясняя непонятные слова и понятия понятным и доступным твоему опыту «малым кровопролитием»? А здесь рядом есть еще и сильный стих Коробчука: в зеленых полях ищешь не душу, а голову командира – что-то, да и найдешь. Потому что им – тем в «зеленых полях материнской груди» – еще возвращаться, чтобы покурить с собратьями и оплодотворить любимых. Как те «наши мертвые … уже выше нас» из стихотворения Ирины Шуваловой растут, в частности, и буквально прорастают деревьями с земли, которая приняла тела умерших. Не только стихотворение Коробчука, вся эта книга – зеленая. И это не колористический прием, это та самая тактическая «зельонка». Эту зелень надо читать буквально, наверное. Так же, как буквального прочтения нуждается город, «где очевидно слишком много всего горит» из стихов Кати Бабкиной. Библейские трагедии в масштабах одной центральной площади одного столичного города.

 

Эта книга не претендует быть «памятью опыта». Хотя бы потому, что событие, которому она посвящена, продолжается – украинская война продолжается, продолжается украинская поэзия. Что-то должно исчезнуть, чтобы быть осознанным. Это такая очень известная и очень спорный тезис. Зато есть совершенно однозначный ее антоним: что-то должно появиться, чтобы быть осознанным. А теперь обращу ваше внимание: «Письма» – антология. Работа антологии, согласно жанровых требований, заключается в фиксации исторического процесса, принудительной остановке литературного потока. Была бы более резкой – сказала бы, что антология в литературе – это аналог руин в архитектуре. Для поэтических текстов, имеющих целью осмыслить сногсшибательные события 2013-14 годов, и сознательно дать «новый отсчет» украинской истории, лучшей формы не найти: «Письма» консервируют память. Хотя… Знаете, что обеспечивает память о событии? Возможность снова и снова перечитывать о ней написано. «Ибо руки твои, вижу, умеют делать лишь слова» – цитата из Остапа Сливинского. Я же вижу в этом красивом парадоксе вечные ожидания: время не затрагивает письмо, точнее – ресурсы памяти, которые в писании воплощены. Эта книга – сборник поэзии. Лирика как она есть. При этом каждый и каждая, кто к нас с ней обращается в своих личных и личностных высказываниях предельно синхронизирован с Большой историей – на уровне времени, прежде всего. А это (простите лириков) под силу только епіці.

 

«Письма с Украины» имеют целью познакомить не-украинского читателя с новейшей украинской поэзией. А нам бы самим с ней познакомиться для начала. На самом деле, это какой-то новый отсчет. Поэзия меняется – она изменилась прямо на наших глазах. Новое начало. И слово было: война; поэтому, названа по имени. А каждое слово в этой поэтической книге придется понять буквально. Такая она, поэзия после Ясиноватой.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика