Новостная лента

Путешествия со скоростью жизни

29.10.2015

 

Bandy Sholtes. Фрики Европы или Экспедиция за вином. Х.: Фолио, 2016. 207 с.

Bandy Sholtes. Остров Sziget или Труселя Iggy Попа. К.: Яростная дело, 2016. 344 с.

 

«А кто пишет у нас сейчас смешно и умно?» Слышу этот вопрос чаще, чем хотела бы. Потому что имею в ответ мало имен и, кажется, еще меньше книг. Одно из имен – ужгородский прозаик Банды Шолтес. А в списке книг сейчас прибыло две, именно за его авторством: и одна из них в основном п(р)ояснює, как и зачем читать вторую. Полезные советы от Банды-рассказчика: как удвоите то, чего в действительности не существует, но что четко можно представить, и как тут же это удвоенное разрушить – ну, и посмеяться над тем. Здесь, в его прозе, все смешно и умно; а значит – все всерьез.

 

 

Я сказала о Банды-рассказчика не случайно. В романах Шолтеса главный герой – тоже Банды: непосредственный рассказчик в «Фріках Европы» и «размноженный» на несколько персонажей рассказчик в «Острове Сигет». В первом случае он подается в странствования по Европе, во втором – сбивчиво бає о четырнадцать лет, которые прожил с известным венгерским рок-фестивалем Сигет.

 

Фрики Европы» – очень традиционный по форме, содержанию и техниками травелог. Произошла реальная путешествие, по ней остались заметки и дневники, которые стали основой для романа: «Чоп–Будапешт–Женева–Лион–БелльвилльСС–Лион–Женева–Цюрих–Штєфа–Цюрих–Будапешт–Чоп–Ужгород. As for me вполне достаточно». Как на меня, тоже. Как и в других книгах Шолтеса, здесь всякого подчеркнута автобиографичность. Впрочем, относительно обоих нынешних романов, лучше не спрашивать: «А это все на самом деле произошло?», потому что не так это вопрос, как ответ на него, смысла не имеет.

 

Скучные ноябре так просто не пережить. К счастью есть альтернатива, ведь «В гуманном цивилизованном обществе не бывает ноябрей. Там уважают права человека». Одного ноября Андре (так здесь Банды иногда зовут, что то же в принципе) отправился на поиски гуманного без-ноябрьского общества: вызвался собирать виноград где-то во Франции. Поработать, что-то заработать, а вместе с тем попить вина и поесть вволю сыра, сколько дадут. Где бывает бесплатный сыр, вспомнили? Самолет, поезд, блаблакар, опоздание на чек-ин в соответствующей гастарбайтерській конторе, загульні ожидания на привокзальной площади на временного работодателя, прощание со старыми и новыми друзьями-авантюристами – и вот он уже на плантациях. И здесь надо яростно вкалывать.

 

В итоге: семнадцать дней, новая куртка для сына, пара забавных случаев, голая одиночество – и ни одного, на самом деле, нового опыта. Потому что те, кого он встречает, – старые неудачники, молодые мажоры, юные истеричные красавицы, зрелые уставшие бабушки, центральноевропейские воришки и западноевропейские алкоголики, – он уже видел и раньше. Но еще один гадский ноябрь по крайней мере провел. Главное – правильно выбранная перспектива: «Когда смотришь на Землю из-за облаков, создается впечатление, что с планетой все хорошо».

 

По дороге он читает «Дублинцев» Джойса, которых, кажется, намерен понемногу в «Фріках» переписать. Городской иронический текст, размноженный на четыре страны (количество топонимов в романе почти критическая). А вот где фрики? – Законный вопрос. Ответа не имею. Экстраординарных персонажей, обещанных названием, здесь, по правде, нет. Есть, как бы так сказать, неоднородна нормальность очень-живых людей. Это смешная книга, потому что она как раз очень нормальная, над-нормативная – но норму при этом пытаются описать как отклонение. Как-то почти интуитивно в рассказах Банды не совпадают его внутренние и внешние опыты. Тривиальные будни гастарбайтеров – это такая себе «реальность общего пользования», банальная и общо так же доступна. А вот он внутри этого пространства – это что-то уже настолько «свое».

 

Он часто вспоминает в течение этого путешествия о чувстве одиночества, голой одиночества. Этим указаниям не очень веришь. Пока… Большая часть романа – это процесс потребления пищи: он что-то пьет, ест и все время детально описывает те напитки и блюда. И ближе к финалу наконец бросает впопыхах ремарку: я люблю есть в одиночестве. И вот тогда искренне веришь: это книга об одиночестве. Когда сам все делаешь для того, чтобы твой внутренний «нормальный» мир не совпал с «ненормальным» внешним. Эти два мира – они важны для прозы Шолтеса. В конце концов, это смешная проза, а смех требует ежечасного удвоение, кривых зеркал.

 

Прежде всего, «Фрики», как и «Сигет», является по сути субкультурним романом. Заметки из жизни беззаботных (что?!) сезонных рабочих на виноградниках Старой Европы. Задачи: рассказать о некое закрытое «племя», опыт которого широкой общественности малодоступен. Но здесь на сопротивление работает сама природа субкультур: эти «племена» являются временными и ненадежными соединениями случайных людей. Разобраться с «субкультурой» так, чтобы на этом материале можно было сделать комический текст – для этого есть только один способ: автор должен быть нечувствительным и отстраненным. Ничто так не мешает смеха, как эмпатия. Поэтому автор априори должен быть не таким, как его герои (даже тогда, когда сам является своим героем). Итак, кто здесь фрик – кто-то здесь норма. Кто есть кто, решать нам.

 

Роман-путешествие. Норма здесь – это когда мы путешествуем жизнью со скоростью жизни. Это, мне кажется, и является главной темой «Фриков». А вдруг и подсказкой к чтению «Сигета»: нейтрального отношения человека к времени не существует, если бы мы ту нейтральность не имитировали. Слишком-медленная картинка нас настораживает (и это линейные «Фрики»), слишком-быстрая развлекает (и это коллажный «Сигет»).

 

Ключ к чтению напівфестивального романа (авторское определение) «Остров Сигет» есть в самом тексте: «1. на Острове все иначе, чем в фильмах и в буднях. 2. эта история чистая правда – как и все остальные. 3. каждый Sziget – это цельная, неразрывная история». Итак, 1) удвоение реальности; 2) история, рассказанная очевидцем/участником; 3) в которую читатель включен так же на правах очевидца/участника. Немножко противоречивая установка? На то и фестиваль – с его карнавальными «все наоборот» и «все можно» приемами. Эксклюзивный пространственно-временное измерение.

 

«Сигет» – технически сложный роман. Интересная тут как раз структура (композиция, именно структура). Вот кто бы мне сказал, что ностальгически-юмористический роман о гуляния на музыкальном фестивале может быть выдержанным формальным искусством?! На первый взгляд – бессистемный микс: чьи-то письма из Будапешта, фестивальные байки из Сигета, дневниковые записи, музыкальная гонзо-критика, какие-то куцые рефлексии социально-антропологического толка, безумные миниатюрки ala Хармс с Игги Попом, Миком Джаггером, Джимом Моррисоном и Гитлером в главных ролях, а Банды и Марсель – под рукой (они те байки о нижнее белье и предпочтения рок-звезд как раз и травят). Казалось бы: набор напитков, который потребляешь в течение фестивального дня (уже седьмого-восьмого) – кто там будет отслеживать, что за чем и откуда взял; но на следующий день порядок и источники потребленного придется вспомнить четко и поэтапно, даже против собственной воли. Структурно «Сигет» – это фестиваль на утро, а «утро на Sziget-е сильно отличается от ночи».

 

Возникает эффект, похожий к переводу текста «цепочкой», от собеседника к собеседнику. В течение чтения в этой мешанине отчаянно пытаешься найти систему (ибо так работает читательское сознание, куда деться), а система постоянно меняет свои параметры. При том, что рассказчик и герой остаются неизменны. Так, в конце концов, и надо, чтобы рассказать ситуации не просто комичны, а комедийные по сути. (В соответствии с жанром, Шолтес все время балансирует на грани, нечасто, но бывает, чувство меры ему изменяет). Как поднять бизнес на туалетной бумаге. Как так и не попасть к славному фестивального бассейна. Как открыть авторскую школу с рисования пенисов на пальцах рук. Как напиваться в компании дождевых червей. Как провести сутки связанным лентой с лучшим другом – в пьяном состоянии, понятное дело. Как привезти домой в качестве сувенира раскладной столик наркодилера… Кому-то в его жизни не хватает подобных небылиц о бурные попойки со знакомцами и незнакомцами?

 

И здесь сумма басен творит почти виртуальный эффект – существование здесь и сейчас. Герой и автор – одно лицо. Это лицо полностью включена в действие, то есть – в иллюзии действия. Перспектива рассказа ориентирована исключительно на нее. Вещи и люди «оживают» только тогда, когда взаимодействуют с этим героем-автором. Знакомые штуки? Каждому, кто хоть раз игрался в компьютерные игрушки, знакомые… Сама природа комического содержит представление о «настоящий» мир и какой-то еще, «игровой». Смешное – там, где эти миры начинают друг другу противоречить. Сигет за Шолтесом рождается из ничего, буквально из ничего: среди четырнадцати фестивальных билетов, которые после феста и так ничего не стоят – один вообще подделка. И в то же время Остров – это потерянный рай, не меньше. А что теряется, га?

 

Банды появляется в «Сігеті» пятнадцатилетним. Есть в романе еще один пласт – листы: их пишет из Будапешта юноша, и не получает ответа, как о ней не просит. Эти письма не подписаны; точнее подписаны только так: «С.» (и это единственный момент в романе, который «изменяет» его декларируемой автобиографичности). Они, эти епістолії, пронзительные – шаг за шагом отделяется их автор от семьи и друзей, от жизни, к которой привык. Нет, он не становится одиноким, он просто взрослеет. А заканчивается «Сигет» тем, что розповідачу на очередном фесте поручают присматривать за двумя тинейджерами, которые здесь впервые. Сомнительного качества нянька, я вам скажу. Но не к тому это все: если ты тот, кто ухаживает за детьми – то ты сам уже не является ребенком.

 

Оба романы «играются» со временем, замедляя или ускоряя его ход за счет упрощенной или усложненной композиции. И так, и так речь идет о попытке вызвать наш смех: за комическое здесь правит алогичное прежде всего. Происходит то, что произойти не имело никаких оснований, и следовательно этого не ожидал герой (в «Фріках») или читатель (в «Сігеті»). Спектр приемов собственно комического в Шолтеса неширокий: преимущественно это «комизм произвольных ассоциаций» и «разговор двух глухих» – набор несвязанных по смыслу реплик друг друга в диалоге. Вот только говорит Шолтесів Банды преимущественно сам с собой, сам себя прерывает, сам себе противоречит – и не слышит тоже сам себя. С точки зрения логики – все безупречно, но это логика абсурда.

 

И мы смеемся.

 

Важно, что в «Сігеті» и в «Фріках» это в корне разный смех по своей природе. Шолтес «работает» с нашим ощущением времени, а следовательно, врывается в весьма непростые и сакральные области, поэтому в ответ получает и смех такой же неоднозначный – архетипический, так сказать.

 

Замедленная действие «Фриков» формируется за счет точной фиксации времени: сколько часов длится работа на винограднике, в котором придет до нужной станции поезд, что и когда кушать герой на завтрак. Время растягивается. То же самое происходит с жизнью: три недели этой экспедиции за вином продолжаются бесконечно (и безрезультатно, кстати). Такое восприятие времени направлено, чтобы отсрочить что-то. Возвращение домой – это очевидный ответ. И наверное, неправильная. Точнее будет: старение. (Еще точнее: смерть, но то уже перебор, промолчу).

 

Старость неистово пугает Банды из «Фриков». Он фиксирует почти іпохондрично – физические расстройства и усталость в теле: раньше так быстро не уставал, в младших коллег так сильно не болит, больная спина, больная спина, больная спина. Он замечает каждого летнего спутника с опаской и тревогой: «Чем взрослее становлюсь, тем, само собой, уменьшается количество людей старше меня. Так устроена жизнь и статистика».

 

Это стремительное замедление времени через последовательный хронологический описание незначимых событий – это такое фаустівське бред про остановку прекрасного момента. Где Фауст – там и Мефистофель, что своей злой насмешкой те планы на вечную жизнь искажает и разрушает.

 

Ускоренная действие времени в «Сігеті» – это работа именно повествования. Там, где в «Фріках» – последовательность, в «Сігеті» – мешанина. Где первый фестиваль, где четырнадцатый – и не понять, и не надо. Когда розповідачу пятнадцать, когда восемнадцать – все четко и последовательно: первая любовь, первая «своя» музыка. А потом первый фестиваль; здесь еще все ясно: 1993 год – и понеслось (тоже буквально). Прямая (временная) логика больше просто не работает: «Вот она – бесшабашная молодость, все нипочем, все мимолетом».

 

Есть здесь прекрасный «контрольный выстрел». Внутри безумного романа о Сигет выныривает прицельно скучный и по часам расписан журнал: герой едет в какой-то украинский санаторий. Нормированный санаторное жизни противопоставлено карнавальном хаоса. Если Сигет – потерянный рай, который можно на миг (на неделю каждый год, если честно) вернуть, то санаторий здесь сравнивается с бесконечностью чистилища; не случайно. Этот заторможенный момент в ускоренном романе нам последнее и указывает.

 

Быстрее движемся к чему?.. Да, речь идет снова о старении. (И да, опять о смерти – о которой я не говорю). То, что нас пугает, в процессе своего приближения требует защиты. Мы смеемся над ужасным и над собой испуганными – и это лучшая оборона.

 

Знали бы вы, как же мне не хочется заканчивать разговор о двух комедийные романы утверждению, что они – о страхе смерти (о чем я и не говорю, как видите). Но разве самые смешные из книг написаны не именно об этом?

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика