Новостная лента

Quousque tandem

27.09.2015

 

PRO DOMO SUA.

 

Наголовок этой статьи должен быть украинский то более лирическое, что-то в роде „В обороне невинно осужденных на смерть“. И этот наголовок показался мне таки уже слишком мягкий для наболевшей темы: т. н. „чистки“ украинского литературного языка.

 

Тимто, хоть никогда почти не употребляю иноязычных цитатів, здесь виїмково пользуюсь суровым языком Цицерона — в обороне неверно выбрасываемых украинских слов.

 

Временем попадет и свое терпкое слово. Трудно.

 

„Чистка ведется в таких размерах, такими способами и такими людьми, что — difficile est sаtiram non scribere…

 

GUTTA CAVAT LAPISEM NON VI, SED SAEPE CADENDO.

 

Заранее маленький пример:

 

Где-то кому-то показалось, что „многий“ — архаизм. Немедленно посоветовал он забросить это слово. И действительно, в новых слівниках того слова уже не найти. Надо, якобы, употреблять только „многочисленный“.

 

К счастью, этот кто-то был попросту недоучка, поэтому хоть и выбросил основное слово, то непоследовательно оставил производные: „многість, множість, множество, множество, множить, множиться, множественный, множитель, а дальше приростковані и уложены: намножити, умножать, многобожие, многомовний, мнокутник и т. д. Но такая идиллия долго не будет продолжаться. Сказано „а“, скажеться и „б“ — одного хорошего, дня останемся без всех этих слов.

 

Есть еще „численный“ — скажете. Ба, нашелся уже второй, который сказал, что „числити“ это неукраинское (!) слово, даром, что оно и праславянское, как и слово „многий“, и праіндоевропейське. Следовательно через некоторое время выбросим все родственные слова: „числиться, числений, число, числительное, численность, численник, числовой, многочисленный, слівниковий“ и т. д.

 

Пока советуют употреблять вместо „числити“ — „считать“ или „считать“, даже „лічитись“ и „считаться“, мол, у Шевченко „Лічу в неволе дни и ночи и лик забываю“.

 

На основе такой „научной методы“ надо бы выбросить все украинские слова, что о них не вспоминает Шевченко… А чем лучше „считать“ от „числити“, здравым умом не угадать… Это же заимствованное слово „рехнен“.

 

„Числити“ это тоже „архаизм“. В каждом культурном языке писатели и ученые вспоминают время-до-времени подзабытые слова-архаизмы и таким образом обогащают родной язык. В украинском языке происходит наоборот — существующее и применяемое слово называют архаизмом и выбрасывают. Не вхожу в то, как назвать такую „работу“, но не могу не вспомнить, что такими же архаизмами, как „число“, даже еще больше, есть такие слова, как „мать, отец, сын, дочь, небо, жизнь, зелень“ и т. д. ит. д., то есть все истинно украинские слова.

 

Надо ли их выбрасывать? Или можно?

 

Когда только выбросить „много“ и „числити“, следовательно будто лишь 2 слова, но вместе с ними — всю математику. Не идет здесь о 2 слова, а о 2 большие семьи слов, о 2 пне, что сегодня творят по несколько десятков слов, а потом может и до нескольких сотен создадут, но как не станет этих пней, не будет и всех этих слов.

 

HANNIBAL ANTE PORTAS!

 

В дому же дело?

 

Не смотря на лихолетье войны, переживает украинская литературная речь свое безвременье, ибо только так можно сегодня назвать это наступление против украинского языка, что его ведут некоторые языковеды и многочисленные немовознавці под лозунгом „чистоты“ литературного языка.

 

„Чистка“ проходит в широких размерах. Сегодня мало журналов без “„речевого уголка“ и нет ни одного „речевого уголка“, в котором не проводили бы „чистки“ украинского языка. Изданы даже целые книги „местных (?) слов в литературном языке не бывших в употреблении“, хотя до сих пор не имеем слівника новых слов, что их надо бы в литературном языке употреблять, не имеем, вне другой, далеко неудовлетворительной попыткой, стилистического слівника, не имеем этимологического слівника и т. д., и т. д.

 

Украинская литературная речь в последних трех десятилетиях необыкновенно буйно развилась. В связи с тем тут и там надо бы было внести некоторые поправки. Это сделали своевременно и делают дальше призваны к тому украинские языковеды. Однако некоторые из них ушли слишком далеко, а за ними и многие непокликаних нібимовознавців.

 

Негде правды деть: толчок к этой „чистки“ дало таки НКВД… Его целью было приблизить украинский язык к московской, то есть попросту выбросить все такие украинские слова и формы, которым нет созвучных в московские языку. Ради того расстреляны или сосланы десятки украинских языковедов с профессорами Евгением Тимченко и Еленой Курило в проводе…

 

К сожалению, когда не стало большевиков, дело не прекратилась, ни не ограничилась до научных, там хоть приличных пределов. „Чистка“ словно самовольно катится дальше, даже растет на силе.

 

Дело стала угрожающая, потому что не идет здесь уже о какой-то чистоте литературного языка, а просто о ее оскудение, о подрыве самих ее основ.

 

Когда „чистка“ дальше так нигде, скоро не станет украинского языка вообще, потому что не каждый будет мог ней говорить или писать.

 

Сегодняшняя „чистка” — застерігаюся — не вырастает по злой воле, лишь по недоразумению или просто из невежества. И все же последствия ее очень досадные, а могут быть просто ужасные. С внимания на эти последствия нельзя иначе очертить „чистку“, как преступление против украинского языка.

 

Собственно преступление!

 

AB OVO

 

Дискуссия о „чистке” идет на таком примитивном уровне, что приходится вспомнить некоторые вещи с языковедческой азбуки, чтобы это лучше выяснить: Итак, мы, как и другие культурные народы Европы, давно уже выросли из юношеского возраста, когда умели творить совершенно новые слова. Этот блаженный время за нами, отделенный тисячеліттям и никогда уже не вернется.

 

Мы можем творить теперь новые слова из существующих пней и приростків или наростків, можем предоставили новое значения существующим словам, но нового пня нам не создать… (Можем „заимствовать” чужие слова, но это не решает дела). С внимания на то, что нам нужно сохранять переданные предками пни, как величайшее сокровище — не только из уважения к крупных родителей, не только из понимания важности традиции и веса языка, как главных основ нации, но просто, ради собственной шкурно пользы, чтобы случайно не докатиться до того, что не будет можно с хорошими людьми найти общий язык…

 

UT SEMENTEM FECERIS, ITA METES.

 

„Чистка” украинского литературного языка проходит под знаком некоторых ненаучных заложень наших „чисткарів”. Важніші из них такие:

 

1. Основой украинского литературного языка является лишь осередній киево-полтавский говор; современная литературная речь есть тождественная киево-полтавском говорові; русский литературный язык начинается от Шевченко (в лучшем случае от Котляревского).

 

2. Все галицкие слова и формы нелитературные.

 

3. Чистота украинского языка требует, чтобы устранить из нее все такие слова, что есть в польской или московской языках; на их места следует позаимствовать новые.

 

Ненаучность этих заложень для каждого языковеда очевидна, но вроде языковедам надо это объяснить, начиная опять таки: от языковедческой азбуки.

 

И не только языковедческого, потому что эти недоразумения выросли из одной нашей национальной недостатки: из чувства безбатьченківства, того, что велит многим из нас начинать немного не историю Украины от себя и от своей „хаты с краю”.

 

Не трудно догадаться, какое зелье вырастет из таких семян.

 

SIC REBUS STANTIBUS

 

(1) 3 выступлением Шевченко, благодаря его ґенієві, в половине XIX века, действительно осередній киево-полтавский говор стал в значительной степени основой тогдашней украинской литературной речи.

 

Но перед тем (XIII—XVIII вв.) такой основой украинского литературного языка были западно-украинские говоры (то есть „галицкие” — из песни слова не выкинешь). Тогда же Шевченко силой своего ґенія преподнес этот говор до уровня литературного языка, но с этой минутой это уже не был киево-полтавский говор, а всеукраинская речь, что: 1. навязала к древней украинского литературного языка, 2. пополнилась добром всех других украинских говоров, в том числе и галицких.

 

Начинать историю украинского литературного языка от Шевченко значит: 1. перечеркивать тисячелітню почти историю украинского языка и 2. выступать против основ литературного языка Шевченко. Правда опыты над т. зв. „архаизмами” в языке Шевченко только начались, но уже сегодня можно сказать, что Шевченко сознательно навязывал свой язык к древней украинского литературного языка XVIII века. и более ранней, не чурался даже церковно-слов’янізмів, что стяжали себе в давней украинской литературной речи некоторое право гражданства, словом, делал все, чтобы даже в тогдашних тяжелых условиях не создавать какого языкового „прорыва”.

 

Леаенда о том, что до Котляревского не было украинского литературного языка, только церковно-славянский, искупает вправді еще в отсталых головах, но в науке давно перешла в заслуженное забвение, как и легенда о т. зв. „литературное возрождение” …1798 года.

 

(Д.б.)

 

 

2)

 

EX ORIENTE LUX?

 

Нет сомнения, что осередній киево-полтавский говор когда-то (но уже не является!) ближайший к украинского литературного языка, и с этой точки зрения — чистейший, красивейший.

 

К сожалению времена изменились, 25 лет большицького владычества не прошли бесследно. Особенно пресса, наиболее молва натиск партии и НКВД, стала внедрять вместо украинского литературного языка украинско-московский воляпік. По 1939 г. этот воляпік распространился благодаря „отцу Сталину“ и на Галичину.

 

Но ни состояние до 1914 г., ни тем более позднее не дает малейших оснований устранять галицкие слова и формы с украинского языка, или туда их не допускать, разумеется, когда они соответствуют законам украинского языка.

 

Почему? Ответ дают сами надднепрянские языковеды:

 

„Новая наша литературная речь — пишет проф. д-р. И. Огиенко — зачат первых на западных украинских землях и собственно они сыграли здесь найважнішу ролю. Первые организованные канцелярии с живым языком восстали на западно-украинских землях, и только позже видим их и на землях восточно-украинских. Реформация в 16. ст., что несла живой язык к церкви, таксамо наиболее отразилась среди западно-украинского народа. Вот через все это и новая украинская литературная речь, что восстала в половине 16. века (только? — Есть. Ю. П.), в своей основе была языком западно-украинском. Эта речь, соответственно изменяясь, органично осталась в Галичине вплоть до более поздних времен; какой большой и болезненную перерыва в ее расцвету здесь никогда не было“.

 

„Совсем не так сложилась история литературного языка в Приднепровской Украине. Развей ее здесь все был ненормальный. Новая (средневековая) литературный язык началась на Востоке значительно позже, как в Западной Украине, потому что отчетливо видим ее только с половины 17. возраста. Основой ее была речь западно-украинская с приданием восточно-украинских черт. Главными создателями литературного языка в Восточной Украине тогда были галичане или западные україніці вообще, или лица с западно-украинским воспитанием“1).

 

В 19. ст. это единство украинского литературного языка разорвалась. Но уже Шевченко относился с большим вниманием к западно-украинских особенностей украинского литературного мови2), а более поздние восточные писатели, лучшие украинские стилисты, как Кулиш, Свидницкий, Левицкий, Коцюбинский и многие другие полными пригоршнями пользовались с западно-украинского языкового добра.

 

Галичане же полностью приняли украинский литературный язык на восточной основе, а даже усердно выбрасывают все то „галицкое“, что давно приняли к литературной речи восточные писатели и что этот язык обогащает. Совершенно излишне, ибо, как утверждает далее проф. д-р Огиенко:

 

„Живая западно-украинский язык таит в себе очень много ценного и интересного; она имеет все данные на то, чтобы и свою не малую долю внести в совместной литературной нашего языка. Литературный язык Галичины, которая развивалась без перерыва, имеет очень много таких выражений для духового словарь, что их восточно-украинский язык не знает; здесь зах.-укр. язык многие поможет литературном языке“ (ст. 126-7).

 

Еще досадніше подчеркнул Бы это.Гринченко, автор знаменитого „Словаря украинского языка“, включая в него, по грубым подсчетом, этаж 60 проц. западно-украинских слов и ледви ⅓ восточно-украинских.

 

Обоих этих ученых нельзя запідозрівати в какой-то приверженности Галичины, ибо оба они явно выступали против галицких провінціялізмів, но справедливо признали, что словообразование „галицкий“ богаче за восточный.

 

И не только словообразование, но и звучня. Почти все звуковые процессы украинского языка проходят с запада на восток. О мощнейший процесс — переход о, е в и, — что действует почти тысячи лет со пор непослабнутою силой, пишет проф. д-р Огиенко:

 

„Изменение е, а на и в закрытых складах в зах-укр. говорах более последовательная, чем в говорах восточных, а потому литературная речь приняла западную систему“ (ст. 129).

 

Этот процесс такой могучий, что обхватывает не лишь старое в, е, но и повноголос, и даже в, е, что восстало из древнего ъ, ь. Тимто просто смешно выглядят эти „чисткарі“ языка, что выбрасывают постепенные западно-украинские формы, а велят всем писать устаревшие восточные: „од, словарь, берег, совсем“, так как это было когда-то давно, вместо новых „, слівник, берег, зівсім“.

 

То же самое можно сказать и о многих других звуковых процессов, как вот о переход е в о по стверділих ж, ч, ш, когда в следующем составе есть голосівка заднего ряда (а, о, у). Итак якобы надо выбрасывать правильное галицкое „книжочка, ліжочко“, а писать устаревшее „книжечка, кроватки“. Подобно устаревшие слова типа „цвести“ зам. „цвисты“ и т. д.

 

И об этом упоминаю лишь мимоходом. Потому что, слава Богу, этих слов еще, пока, не выбрасывают.

 

Наддіпрянські говори имеют блестящую сложным, мелодичное произношение и т. д. Всего галичанам надо у них учиться. Но западный словообразование куда богаче за восточный, и его не надо визбуватися.

 

(Д. б.)

 

 

3)

 

ET TU, BRUTE, CONTRA ME?

 

Следует выбрасывать все те украинские слова, чимнебудь до московских, польских?

 

Когда они праславянские и развились в соответствии с законами украинского языка — ни в коем случае ни. Это ничто иное, а самое основное оскудение украинского литературного языка.

 

К сожалению даже выдающиеся украинские языковеды поступают здесь попросту ненаучно, когда выбрасывают слова, которые восстали духом и законами украинского языка, но не употребляются, скажем, в Пирятине, а лишь в Городенке, или иной Коломые.

 

Отвираю, напр., слівник проскрибованих слов, где — кроме запрещенного слова „отвирати“ — читаю на одной-одніській 69. странице такой реестр проскрибованих слов, которые следовало бы выбросить, как московские, польские:

 

„перенять, переходить, переводить на родной язык, убедиться, перечеркнути, перемогати, победить, победа, заключить перемирие, перенестись, переняти, перепалка, досталось, преградить, переплет, переплетать, переплетня, перерезать, пересада, рядовой, заперестати чего“. Как на одну страницу (69) разве достаточно…

 

Все указанные здесь глаголы, даже так сильно „проскрибоване“: „черкнуть“ — старые, украинские.

 

А существительные?

 

„Победа“ есть, правда, в московской языке („победа“), но она перешла туда, как и до украинского языка, церковно-славянского языка. Употребляется оно везде в западно-украинских говорах, где о какой-то московский влиянии нечего и говорить. Правда, есть у нас „лучше“ слово, менее архаичное и т. д. — „победа“, но оно совсем не вредит, когда останутся оба слова.

 

„Перепалка“ — будто то московское слово следует заменить словом „схватка“. И „схватка“ это совсем не „перепалка“! (Бывает же перепалка без схватки и схватка без перепалки!). А когда по украинском языке есть „пере“ и „курить“, то „перепалка“ таки украинское слово. (Сравн.: „Как взял джура и взял малый с пистолів курить“, Гринченко II, 93). Правда, можно спорить, лучше употреблять слова „пережог“, или „перепалка“ (малый пережог), но ни в коем случае нельзя „отдавать“ этого слова москалям и обеднять язык.

 

„Переплет“ это тоже будто то московское слово, хоть встречаем его уже в актах 12. ст., то есть тогда, когда и следа какого-то московского влияния не было. За непередуманою советом языковедов надо бы выкинуть это слово, созданное из двух украинских, согласно украинским законам языка, а принимать чужое: переплета, переплетная, переплетчик и т.д.

 

„Преувеличение“ — это вроде польское. Надо „преувеличение“. Возможно, что смысл этих слов покрывается, но кроме содержания есть в каждом слове сильнее, или слабее, додатня или отрицательная чувственная закраска. Этого наши языковеды почему-то не хотят видеть. Или, может, из-за какого-чувственно-языкового дальтонизма. Или „досада“ может тоже польонізм?

 

„Рядовой“ это якобы польонізм (или: сечь, сеча, Сечь — тоже?), а надо, мол, „средний“. Здесь уже никакой аргумент ни причем, просто руки опадают — да же ребенок знает, что „рядовой“ совсем что иное, как „средний“ — и что поделаешь, Если бы мы даже не имели такого слова, надо бы его создать, но выбрасывать?

 

На неблагодарную дорогу ступили украинские языковеды…

 

DE OMNIBUS REBUS ET QUIBUSDAM ALIIS.

 

Не так давно писал один из наших добрых даже стилистов критические замечания о галицкий словообразование. Оставляю в стороне его негодування по поводу слова „дворец“ (по его мнению лучше „вокзал“?!…), остановлюсь лишь над теми словами, которые он советует обязательно выбросить.

 

Львов’яни будто то употребляют форм „оба, обоих“, тогда будто то нужно лишь „оба, обоих“. Одно и второе — нигде правды дети — в таком сопоставлении… плохо. Надо: „оба, обоих“ рядом „оба, обоих“. Оба слова происходят еще из добрых старых, потому праславянских времен, обе формы хороши.

 

„На долине“ плохо, надо будто то только „внизу“. Между тем оба слова добрые, есть же у нас и „низ“ и „долина“, есть и наречия от них („судьбы, долов, надел, на долине“, рядом „вниз, внизу“). Подобно есть „гора“ и верх“.

 

Надо будто то выбросить „писание“, ибо это „старокнижне слово“ (!), зря, что сейчас все его употребляем, как и „писать, писатель“ и т. д. и этаж 300 других слов из пня „пис-“ По-литературному будто то следует писать только „послание“. Что же когда есть много ,,пись“, которых никуда не посылаем.

 

Вместо старого и нужного слова „муж“ („мужчина“) советуют употреблять „человек“, ибо так говорят в Пирятине… (Завтра вместо „выйти замуж“ — поручат употреблять „очоловічитися“). А вместо „муж“ надо говорить „человек“… Что кого волнует, что до края збіднюємо язык через викинення одного слова. Напр. „будь человеком“ или „будь мужчиной“ это далеко не то, что „будь мужчиной“ — даже в Пирятине. Или поправмо известное высказывание Франка: „Леся Украинка одинокий мужчина в украинской литературе“ на „одинокий мужчина“ — получится чушь аж любо. Последовательно „Бог-человек“ мало б от ныне значить „женатый бог“ — так, думаю, и в Пирятине не говорят.

 

„Вызов“ плохо, хорошо лишь „вызов“. Почему? Есть у нас и „зовут“ и „звать“, то почему должно не быть существительных от этих глаголов. (Не вхожу, здесь совсем в разницу значінь!).

 

Старое украинское слово „прошу“ отдает шан. автор полякам до исключительного потребления. Нам оставляет „пожалуйста“. Не подумал он, что при этом случае надо бы выбросить десятки народных песен, поговорок и т. д. („Смерти на себя не просить“), „Просились злыдни на три дня“ — „пожалуйста злыдни на три дня“, или это все равно? Или „пожалуйста“ заступит и „просьбу, просьбу, прошеного, просителя, прохатара“ и т. д.?

 

„Карно“ плохо, но только в смысле „нездисдипліновано“, потому что когда оно происходит от слова „кара“, тогда хорошо и тогда нельзя его заменить словом „сознательно“ ответственно“.

 

„Направа обувь“ — это будто то страшное преступление галичан против украинского языка, надо „починки“. Между тем Гринченко (совсем не с прихильности к галичанам) перевел на московскую язык:

 

направлять — направят, направит“,

чинить — готовить, приготовлять“.

 

То есть попросту заранее сапожник чинит (делает) сапоги, а когда уже они подруться, то таки уже тогда направляет. А вот еще одна не галицкая, а надднепрянская поговорка: „Ни швец, ни мнець, ни направка“ (Номис ч. 2965).

 

„Шаг“ плохо, должно быть „степень“. Хоть эти два слова на ногах частью и покрываются, то всетаки это два разных понятия и без них трудно было бы обойтись. „Идти шаг в шаг» это не „идти степень в степень“. Так же „Идти шаг за шагом“ или поговорка: Глупому с шага ступить — сот дней одпусту доступити“. Шаг это Schritt, степень это Стуфе, а лишь разно употребляется в его втором значінні Schritt.

 

„Отвирати и запирать“ плохо, надо только „открывать и закрывать“. Как бы дослушать этого совета, надо бы попросту выбросить одним махом тоже „отверстие“ и „замок“, а вместе с тем и с Шевченко „запирайте, дети, двери с народник поговорок „Людям губы не замкнеш“ (Номис, ч. 6986). Доказывать здесь тем, что на Приднепровье употребляют по селам лишь „открывать“ и „закрывать“, просто смешно. Там попросту слівник беднее, но и там еще не говорят на „отверстие“ — „відчин“, а на „замок“ — „зачин“. (Не упоминаю уже о том, что закрыть дверь“ совсем еще не то, что „запереть дверь“ — на ключ).

 

„Дежурство“ будто то плохо, надо будто то… „дижур“. Тут уже просто руки млеют, как при „средним“ вместо „рядовой“, или „свидетельство“ вместо будто то нелітературного „виказка“. Нам попросту за мало и тех слов, что есть:

 

свидетельство — Zeugnis,

вид — Bescheinigung,

удостоверение — Bestätigung,

справка — Nachweis, Schein,

виказ, виказка — Ausweis (виказ, кроме того, Verzeichnis).

 

Это все слова, которые советует уважаемый автор выбросить в одной лишь пола. А что будет, если таких статей и таких авторов найдется больше?…

 

NE SUTOR ULTRA CREPIDAM.

 

Сейчас чуть ли не каждый считает себя призванным переводить чистку языка. Вот недавно мы читали статью одного магистра прав о ряд и правления.

 

Статья утверждает ни больше, те меньше, только, что слово „ряд“ является полонізмом, тимто не годится его употреблять.

 

Если бы автор написал попросту, что это слово выходит из употребления, было бы все в порядке. Между тем, он утверждает нечто совсем другое. Приходится вспомнить, что слово „ряд“ употребляется напр. несколько десятков раз в староукраїнський летописях, начиная с 11. ст., то есть с того времени, когда польское влияние было бы… „неудобно“ говорить, а как бы такое чудо было возможно, то это слово за 900 лет таки хорошо задомовилось бы в нашем языке.

 

Сначала „ряд“ означал совещание князей в государственных делах, но уже от 12. ст. значит и die Regierung.

 

В том значінні приходит он и в „Слове о полку Игореве“ („Всеслав… князьям ряды рядил, людям суды судил“) и в народных песнях („ряды рядит, суды судит“).

 

А впрочем, как бы даже такого слова не было, то следовало бы создать. Потому что когда есть „рядить“ в значінні „править“ („Человек предполагает, а Бог рядит“, или: „Разве он староста, что рядит в деревне“), то должен быть от этого слова существительное „ряд“, так как есть от слова „урядити“, „правительство“, от „ходить“, „ход“ и т. д. Но, на счастье, творить не надо, ибо это слово у нас почти тысячи лет, удостоверенное документами, даром, что теперь с легкой руки выбрасывается его на помойку, как… полонизм.

(Д. б.).

 

 

4)

 

EX CATHEDRA.

 

Недавно помещен в одном уважаемом журнале длинную статью, состоящий из коротесенької вступительной заметки и длинного ряда слов, выражений и предложений, где за весь аргумент служит авторове поручение: „Не говорите и не пишите так“ и „Надо говорить и писать…“.

 

Весь научный „аппарат“ выглядит так:

 

„Речь, что ее слышим в нашей школе (да и вообще в устах нашей интеллигенции) очень далека от образцовой литературной речи. Очень много в ней говіркових высказываний (провінціялізмів, напр. хосен, ціха), старых слов, что уже замерли и в литературном языке не употребляются (архаизмов, напр. много, случай), чужих слов (варваризмів), что нужно засоряют нашу, прежде всего польонізмів (напр. узгляднити, обоятно) и русизмов (напр. заниматься, заставить), простацьких высказываний (вульґаризмів, напр. пукают к двери), а то и обычных грамматических ошибок (напр. признамся, две тысячи). Наиболее засорена наша речь польскими влияниями, в частности в области фразеологии (напр. понес смерть, запер окно)“. Остановимся над этими словами.

 

„Хосен“ и „ціха“ — это слова, их найдено не только в Гринченко, но и в народной песне:

„Эй в той соснойці трояких хосен,

Эй ед корня желтые листойки,

А в середине яровые пчолойки,

А под вершейком седые соколы“.

(Головацкий, „Народные песни“, 1878, II, 3), также в поговорках (Номис 17848). „Ціху“ выбрасывают, заслоняя ее словом „примета“ (теперь уже и это слово проскрибоване), тогда „ціха“ это специальный знак, напр. товаровий, приміта. Этот „провінціялізм“ употребляется в украинском литературном языке еще в… 14. века.

 

О „архаизм“ „много“ я писал выше. „Случай, узгляднити, обоятно“ — это действительно неукраинские слова своим построением, подобно как и „заниматься“.

 

Зато очень особая история вышла со словом „пукать“. Где-то кому-то показалось, что это, мол, простецкий выражение, потому что у москалей оно другое означает (слово поданное между проч. в Гринченко, II, 112). Странный подход! Прим. по-мадярски „кутья“, это пес. Или в том случае имеем вирікатися названия старой рождественского блюда?…

 

Если „пукать“ простецкий выражение, то надо бы:

 

1) выбросить десятки таких слов, как „пук, пука, пукавка, пукалка, пукал, пукас, пукатый, пуклястий, пукан, пуку, пукатися, пукнуть, пукти“, а дальше и такие поэтические, как „пучок, пучок, пучечка“ и т. д. (все эти слова есть в Гринченко);

 

2) выбросить много местных названий, как Пуков (уезд Рогатин), Пукиничі (уезд Стрый), Пуківці и личных, как Пуківський, Пукальский и т. д.

 

3) выбросить много народных песен: „Ой пойду я под окошечко, пукну“ (Головацкий, И, 276), „Гукни и не пукни“ (Волынь), „Пуку, пуку в окошко, выгляни, выгляни, паняночко („Основа“ 1861, XI, 130) и др.;

 

4) перевести „чистку“ украинских писателей, начиная от Котляревского.

 

Зато „признамся“ и „две тысячи“, зам. „признаюсь“ и „две тысячи“ действительно неправильное, так же, как „понес смерть“. Но уже „закрыл окно“ —найлітературніший украинское выражение, что встречается в лучших украинских писателей, и это совсем не польское влияние, как бы оно могло автору выдаваться (сравн. у Шевченко).

 

Чем руководився автор в своих авторитетных поученнях — Бог его ведает. Все же — в первой только, до сих пор напечатанной части „осудил на смерть несколько десятков литературных слов. Несколько слов захочет „уничтожить“ в дальнейших частях, трудно отгадать.

 

Это тоже статья „de omnibus rebus et quibusdam aliis“.

 

Есть здесь и совет писать „степени“ (правда, неоригинальная, а за вторыми), вместо правильного „ступня“, хотя сам автор в другом месте пишет: „Ступневий, постепенность, ступня, преемник, следующий, преемственность“ и т. д. (Последовательно надо бы писать: „ступенчатый», ступенчатость, степени, наступеник, наступений, наступеництво“, но, к счастью, законы языка чисткарів не обов’язують).

 

Есть и несчастное „чтобы“ (упаси Боже „чтобы“, но последовательно“: „кобы“ и упаси Боже „коб“).

 

Выбрасывает, напр., автор „краску“, а перепачковує при этом случае к украинского литературного языка чужой „цвет“, польский „стьожку“ и много других чужих слов.

 

Выбрасывает он старый „занимает“, которое заступает словом „интересует“ (сравн. „Си поговорки занимают душу зглибока“, Кулиш, „Дом“, ст. 41, или „Тихо так везде, только соловьи поют… так душу твою и занимает“, Анна Барвинок).

 

Для автора „книги до вступления в книжном магазине“ плохо, хорошо будто: „книги приобретать в магазине“, так, как бы это было то самое.

 

Еще можно согласиться, когда автор выбрасывает „сын бедных родственников“, а вводит на то место „сын бедных родителей“ (родственники=родня; свояки). Так употребляют на Приднепровье (хоть и против законов украинского языка, потому что „родня“ — от род — это совсем не то же самое, что „родственник” от „рожать». Никогда разве не скажем „рожать“ в значінні „посвоячитися“!). Таксамо можно согласиться, но лишь потому, что так употребляют на Приднепровье, с тем, что ,,ярина“ это лишь „яровое зерно“, а не „овощи“. В Галичине это слово имеет до сих пор первоначальное, правильное значения: все ярое, следовательно и ярое зерно и овощи. Стоило бы это сохранить и в литературном язык.

 

PER FAS ET NEFAS.

 

Зато никак нельзя согласиться с скрытым вправді, но все же явственным, хоть вероятно и непродуманным стремлением автора свести абстрактное значения многих слов обратно к первоначальному, исключительно конкретного значения (возле, позади, мимо — только в пространственном значінні“, „остановиться = здержатися“, „узнать = познать“, „склеп = погреб“ и т. д.). ;

 

На первый взгляд такое себе невинное попытка — мелочь, но оно может иметь просто катастрофальні последствия для языка, потому что это ни больше, ни меньше, а наворот от произведенной литературного языка до говору пастухов!

 

Почему? Здесь опять надо вспомнить кое-что из языковедческой азбуки, а именно, как проходило развитие значінь слов.

 

В старых, добрых временах, когда наши предки имели силу творить новое слова, поназивали все животины и предметы, с которыми имели что-нибудь до дела, м. др., например все части тела: голова, глаз, нос, зуб, шея, рука, нога, колено и т. д.

 

Впоследствии эта языковая способность заниділа, а тем временем люди научились производить разные вещи, управлять пашню и т. п. Тогда попросту перенесли эти известные уже слова на разные предметы. В том времени восстали такие новые конкретные значения слов, как: председатель капусты, глаз ситы, нос лодки, зуб чеснока, шея и ухо кувшина, ручка ножа, нога стола, колено стебля и т.д. Это вторая ступень развития значения слов.

 

И человечество не остановилось, ушло дала в духовом развития. Тогда надо было назвать различные духовые (абстрактные) вещи. К тому вновь послужили существующие, следовательно те же слова. В том времени „голова“ стала означать и проводника, восстало „глаз“ Божьего Провидения, „зуб“ времени, от „руки“ восстали такие слова, как поручительство, відпоручник и т. п. от „ноги“ подножек (услужливо муж), а далее человек без лица, безличність (от лица), безязикий, заушник, правый и т. д. Это третья ступень.

 

В том времени названо все духовые понятие словам, взятые из различных более-менее подобных как-то, но конкретных предметов. Значит „ведение“ (знание) восстало попросту от „видеть“, „образование“ от света и т. д.

 

Бесконечный ход мысли сравнимо с ходу, течению реки. Когда мужчина останавливал свое мнение при каком-то деле, то это назвали словом „стоять“ (мол мнение „стоит“). Так восстало новое значения слов „остановиться, поразмыслить“. Тимто автор грубо ошибаются, когда отвергает где „третье“ значения слова „задуматься“, подобно, как и тогда, когда твердынь, что „склеп“ это лишь „погреб“. Когда, из оборонительных соображений, строили по городам каменицы лишь с одним или двумя входами, которые были обеспечены оборонной воротами. В таком каменные лавки, которые должны были иметь доступ прямо с улицы, помещались в погребах („склепах“), что имели вход с улицы, но не имели полученных с нутром каменицы. Тимто со временем „склеп“, кроме „подвала“ стал означать и „магазин“, подобно как „перо“ (сразу гусиное) сегодня означает стальной прибор к писанию, в котором нет никакого следа гусиного „пера“.

 

Таков был путь не одной тысячи, а многих тысяч слов. Тимто сегодня никак не годится устранять духовые значения слов и возводить их обратно к уровню перед сотен, или тысяч лет, до уровня низшей цивилизации. В нашем развитии мы давно оставили уровень цивилизации вонял и холопов, пастухов и рыбаков, и о том должны помнить наша загонисті чисткарі.

(Д. б.)

 

 

5)

 

QUOD LICET… BOVI, NON LICET JOVI.

 

Язык села, язык простонародья отличается от литературного языка не только тем, что есть куда менее выработанная и тем самым куда менее одухотворенная, но еще более и тем, что в ней преобладают слова чувственно насыщенные. В литературном языке, а именно в языке духовой элиты, в языке науки, публицистики, правосудие, управление, промысла, торговли и т. д., за выемкой поэтического языка — чувственно насыщенных слов порівнююче очень мало. Это само собой разумеющееся, потому что как бы, напр. в каком-то языке не было соответственно много обезчуттєвлених слов, на этом языке не была бы возможна никакая настоящая наука, которая не пользуется поэтическими образами и эмоциями, с понятиями.

 

Совсем не то среди простых людей, живущих жизнью своего конкретного сельско-хозяйственного окружения.

 

Например:

 

В каком-то селе некий молодой человек имел тету. Она — близкая к нему лицо, поэтому ясно, что обращаясь к ней, он не скажет ей „тето“, а скажет „тетя“, потому что это здрібніле слово имеет, как и все здрібнілі слова, уже сильнее чувственное окраски, в том случае — положительное. Мало того. Он знает хорошо всех женщин своего села. Когда встретит какую-то старшую женщину, хоть бы и не тету, скажет к ней „тетя“. Да и за глаза говорить о ней односельчанам, то есть людям, что все ее хорошо знают — „тетя“. Это все и ладно. Употребляя на селе постоянно слова „тетя“, простолюдин может перестать вообще употреблять слова „тета“. Это ему можно.

 

Зато совсем другое дело, когда некий языковед станет утверждать, что не подобает употреблять в украинском языке слова „тета“, только „тетя“, потому, мол, везде на Приднепровье по селам употребляют, только здрібнілого слова „тетя“.

 

В любом другом обществе научное „доказательство“ нашел бы с места свойственную оценку, у нас нет. Следствие: мы лишились одного підставого слова и еще немного больше спростачили язык.

 

Опять пример: некий последовательный социолог должен бы написать в своей научной студии: „семейка состоит из батеньки, мамочки, деток, тети“ и т. д. Вправді не будет оно научно, но будет как будто бы „по-литературному“, и — весело.

 

Вот поэтому я и позволил себе „перевернуть“ прекрасную латинскую поговорку, чтобы вспомнить некоторым языковедам, что не все то, что годится воловьи, положено Зевсу.

 

То же самое, прикладывая дальше к нашей теме: не годится переносить стиль простонародной песни к литературной речи:

 

Вот при захвате украинского простонародья рекой, ясно, что чуть ли не каждая река в народных песнях названа „рекой“. Это в песне совсем на месте.

 

Но и здесь чувствуется разницу, потому что рядом песни „Течет река небольшая с вишневого сада“, есть народная песня:

„Ой шли наши славные запорожцы

И свыше Богом рекой,

Эй, и широкой, и глубокой…“.

 

Там течет „небольшая“, потому и „река“, а здесь шли запорожцы свыше Богом „рекой“, потому что… „широкой и глубокой.

 

Но даже если бы в народных песнях ни разу не упоминали „реки“, то для литературного языка надо бы это слово воспроизвести из „реки“. (И оно излишне, потому что в Галичине это підставове слово есть, живет и употребляется в правильном значінні. Здесь никто не скажет „река Днепр“!). Ибо представим себе, что наука, которая постоянно стремится к уточнению понятий, одного хорошего дня поделит реки на две или три категории, так как, например, разделила города на „большие города“, „города“ и „мостика“. Тогда будем читать в учебнике географии, что Амазонка, Конго или Днепр — это „большая река“ (contradictio in adjecto!), Бог или Буг река, а речка Полтва. Что такой учебник географии перестанет быть научным произведением, а станет неким лирическим пугалом, тем п.п. чисткарі не беспокоятся.

 

Умных людей смущает то, что в нашем гимні употреблено вместо слова „враги“ здрібніле „враг“. (В гимні, то есть в поэтическом произведении, можно это выяснить чрезмерным влиянием народной песни). Но те же умные люди готовы утверждать, что по-литературному не годится говорить, напр., „праздники“, „святки“.

 

Между тем дело обстоит несколько иначе, потому что не каждое здрібніле слово имеет положительное чувственное окрашивание. Есть много слов, которые по придании здрібняючого наростка, получают отрицательную чувственную закраску. Вот, ближайшее звуково слово „святая“ — „сват“. Это уважительное слово употребляется достаточно часто и в здрібнілому виде „сваток“ — но тогда его чувственная окраска! — Так же есть с многими уважительными словами: „государство, воин, купец“, или чужими: „комитет, декан“ и т. д. Достанет добавить здрібняючий наросток, чтобы достать просто оскорбительную стоимость: „державка, воячок, купчик, комітетик, деканчик“ и т. д. К тому типу слов принадлежит собственно слово „праздник“, праздники“. Вот поправмо только уважительное Шевченково „Праздник в Чигирине“ на „Святко в Чигирине“ и — любуймося.

 

На то же получается, когда говорим зимой, летом и т. д. Твердая, длинная зима выйдет на „зимку“, а настоящее горячее лето на „литко“

 

TIMEO DANAOS ET DONA FERENTES.

 

Интересно что те сами чисткарі, которые так усердно выбрасывают праукраинских слова, которые якобы очищают украинский язык от московских и польских влияний, подле насильно навешивают нам польские или московские слова.

 

В словарях найдете такие живьем взятые в польской речи слова: базґрати, бискуп, кошуля, сорочка, капелюш, вроде (вроде есть вправді в Шевченко, но это не украинское, а польское слово) и т. д.

 

Мало того. Чисткарі выбрасывают даже правильные украинские слова, заступая их польскими, напр.:

 

„стяжка“ — праукраїнське слово (сравн.: стяг, стягивать) теперь якобы нелитературное, а надо употреблять „стьожка“ (незугарна переработка с польского);

 

„приговор“ — недавно присуждена на смерть, должен быть „приговор“ (польонізм, украинская форма от „изрекать“ была бы „изрек“);

 

„отношение“ выбросили, заступая его немецким словом, но взятым не из немецкого языка, а с польского, „отношение“;

 

„словарь“ — древнее украинское слово, выбросили том, что якобы наросток -ар может означать только лицо (пушкарь, кобзарь); зря, что есть в русском языке: буквар, тропар, календар и т. д.). На то место внедрили польское слово: „словарь“, так вроде нельзя было создать такого же украинского слова „слівник“ (как: „вестник, ручник“ и т. д.).

 

Так же найдене в современных слівниках не только сотни сугубо московских слов, но даже такие чужие, которые есть только в московской языке (типа: „бутерброт, вокзал“ и т. п.).

 

И здесь можно подать много староукраинских слов, или слов, созданные согласно с законами и духом украинского языка, беспощадно выбрасывают, а на их место советуют употреблять московской слова, или созданные с московскими языковыми законами, напр.:

 

„крис“ — старое украинское слово, советуют заступать московским „ґвінтовка“ (даже не „винтовка“!);

 

„скорострел“ — по образцу старого „самострел“, выбросили), чтобы ввести по образцу московского „пулємьот“ — „пулемет“;

 

„голосник“ — новое, вправді, слово, но созданное согласной с украинскими языковыми законами, выбросили (мол, есть подобное польское), заступая его „громкоговорителем“, по образу московского „ґромкоґаварітель“, даром, что „говорящий“ в украинском языке человек, а не знаряд (сравн. „оратор“);

 

„бурса“ — вправді чужое слово, но заимствовано уже в 16. ст., выбросили, чтобы внедрить дивоглядний варваризм „общежитие“ (по украински можно было бы сказать разве „гуртожитло“);

 

„сейчас“ — праукраїнське слово, стало нелитературное, как и правильное „сьогодни“ (сего дня!). По „литературному“ надо только „сегодня“…

 

„отдел“ тоже будто то плохо, „лучше“ ярый московское слово „отряд“…

 

Таксамо, силой сохраняют прошлогоднее и нелитературное „единственный“ (мол „одинокий“ это только „сир“ — в том значінні есть у Шевченко). Но тогда надо и вместо „озеро, олень“ внедрить обратно „єзеро, елень“. Секрет в том, что в москалей сохраняется еще „єдінственіний“ в другом значінні, как „адінокій“. Такие же москалізми есть „лучший писатель“ в значінні „лучший писатель“ или „красная армия“ в значінні „красная армия“ и т. д. К тому типу нелогичный примітивізмів принадлежит языковой куриоз „друг друга, друг другу“ чего не услышите ни в целой Галичине, ни в добрых надднепрянских стилистов (сравн., в думе о Самийла Кошку: „хорошо имейте, один второго, одмикайте“, или в Шевченко: „молитесь Богу и вспоминайте друг друга“) и т. д.

 

Таких примеров можно подать целые сотни, но они уже не относятся к нашей теме, разве посредственно, потому что указывают, как непоследовательно и легкодушно наступают наши чисткарі с украинским литературным языком.

 

USQUE AD FINEM.

 

С особым рвением воюют чисткарі с синонимами в украинском языке.

 

По их мнению, когда есть уже одно хорошее литературное слово какого-то там значения, то второе слово или уже ненужное, или есть надопевне, „нелитературное“, что в результате на одно выходит. Следовательно когда есть „пример“, то „примерь“ будто то плохо, когда есть „что“, то „который“ лишнее и т. д.

 

И не только слова, но и высказывания, и формы. Им удается, что, когда, напр., форма: „просят“ („просят не курить“), то „просится“ уже обязательно должен быть нелитературное, даром, что в производимых культурных языках есть везде безличные формы глаголов.

 

Они убеждены, что выражение „был в епископа“ исключает „был епископом“, „против воскресенья“ решительно невозможным „во воскресенье“, „войско заняло город“ должен заменить „войско обсадило“ город“ (!) и т. д.

 

Между тем оно не так.

 

В словотворенні из практических обзоров очень часто говорится о синонимы, но в произведенной языку свойственно полных синонимов нет. То объем значения двух слов не совсем покрывается, то .чувственное окраску другое. Вот первый с краю пример: „умер — погиб — сдох“. Формально это вроде синонимы, потому что значения этих слов в основе подобное, но на самом деле „умер“ отличается от „сгинул“ значінням, которое здесь далеко не полностью покрывается, а от „сдох“ чувственным насыщением. Так же „войско может занять город“, но его совсем не „обсаживать“, а, например, пойти отдыхать, или пойти далее, и тому подобное.

 

Как же часто бывают высказывания, в которых очень хорошо подходит лишь какое-то одно слово, а никак не подойдет „синоним“!

 

Когда есть какое-то праславянское слово, или давно усвоенное, или даже новообразование, но созданный согласно с духом и законами украинского языка — надо его оставить, даже если бы уже было подобное слово.

 

Оно хорошо, иметь хорошо слово на каждую разбираются, но еще лучше иметь два слова, как одно, куда лучше иметь три, чем два, а уже таки выгоднее иметь еще больше слов, чем три. Лишь бы было какое-то доброе слово, пусть и подобное в других, похоже на другие, то уже надопевне где, когда, кому-то к чему-то подойдет, пригодится, понадобится, пригодится, приміниться, приложится, послужит, приміриться, спотребиться, схіснується, спожиткується, словом — используется.

 

Не обеднять, а обогащать язык!

 

SALUS REI PUBLICAE SUPREMA LEX ESTOI

 

Главные мысли, которые я пытался выложить в этой статье, подбирая к ним примеров из современного украинского „языкового лихолетья“, такие:

 

1. Основа украинского языка, а именно пни тех слов, что родом из праиндоевропейской и праслов’янськоі языка, должна быть любой ценой сохранена и в литературном языке.

 

2. Нет причины выбрасывать старые, истинно украинские слова, лишь потому, что подобные есть в польской или московской языках.

 

3. Нельзя устранять из украинского литературного языка слов, взятые из различных украинских говоров, даже если бы они были взяты — horribile dictu — с галицких говоров, когда только соответствуют они законам и духу украинского языка.

 

4. Не годится спростачувати украинского литературного языка, а именно:

 

а) отбрасывать духовые значения слов,

 

б) вводить здрібнілі нелитературные формы,

 

в) заворачивать в устаревших звуковых видов слов — даже если бы в каком-надднепрянском селе употребляли данное слово лишь в первоначальном конкретном значінні, только здрібніле, или только звуково недоразвито.

 

5. Не следует обеднять литературного языка, устраняя из нее синонимы.

 

6. А уже в коем случае, не надо выбрасывать украинские слова, чтобы на их место вводить какие польонізми, москалізми.

 

В примерах я подал несколько десятков украинских слов, которые неверно выбрасывают из украинского литературного языка. Дальнейших несколько десятков „проскрибованих“ слов употребил я в этой статье — сознательно.

 

Чтобы мне плохо не поняли: возможно, что одно или второе слово все-таки никогда не вернется к литературной речи. Я не буду переть против рожна, не буду, напр. уговаривать всех, чтобы употреблять подзабытого слова „ряд“ зря, что оно правильное, вместо неправильного „правления“ (согласно законам украинского языка оно должно означать das Regieren, а не die Regierung), которое теперь употребляют, просто потому, что знаю, что в языке есть и свои неправильности. Но буду защищать тех слов, что живы в языке, а их насильно выбрасывают. Идет мне не о одно, или второе слово, а про общую тенденцию.

 

Если хоть некоторые порой уйдет хотя бы за некоторыми этими заввагами, или если хоть несколько слов из вичислених почти сто слов сохраню для литературного языка хоть несколько, смогу сказать себе что не писал этих строк излишне. Писал я их в том глубоком убеждении, что бороню подходящего дела!

 

А писал я их для тех языковедов, что для них родной украинский язык это не объект экспериментов и арена для екстраваґанцій, а нечто близкое и дорогое, как и для людей доброй воли, которые умеют ценить и сохранять родной язык, чтобы им представить, какая смертельная опасность нашей речи грозит.

 

Caveant, consules, ne quid res publica detrimenti capiat!

 

Закончу свои внимания о „чистку“ украинского литературного языка тем, от чего и начал — к чисткарів:

 

Quousque tandem abutere, Catilina, patentia nostra?

 

 

________________________

1) Словарь местных слов… Жовква 1934, стр. 123-4.

2) Сравн. известное письмо Платона Лукашевича до Якова Головацкого с 1841. о том.

 

[Краковские известия, 1944,чч.21-25]

 

 

========================

 

ПЕРЕВОДЫ ЛАТИНСКИХ ВЫРАЖЕНИЙ, УПОТРЕБЛЕННЫХ В СТАТЬЕ

 

quousque tandem — пока же

 

pro domo sua — за свой дом

 

difficile est sаtiram non scribere… — трудно не писать сатиру

 

gutta cavat lapisem non vi, sed saepe cadendo — капля долбит камень не силой, а частым падением

 

Hannibal ante portas! — Ганнибал у ворот

 

ab ovo — с самого начала (букв. «от яйца»)

 

ut sementem feceris, ita metes — что посеешь, то и пожнешь (букв. «что посеял, то и жни»)

 

sic rebus stantibus — если вещи так и останутся (традиционная оговорка о неизменных обстоятельствах)

 

ex oriente lux — с востока свет (парафраз из Мф 2:1)

 

et tu, Brute, contra me? — и ты, Бруте, против меня?

 

de omnibus rebus et quibusdam aliis — все о вещи и о некоторых других

 

ne sutor ultra crepidam — сапожник не должен судить выше сапог

 

ex cathedra — с кафедры, авторитетно (часто иронически)

 

per fas et nefas — честными и нечестными способами

 

quod licet bovi, non licet Jovi — что позволено быку, то не позволено Юпитеру

 

contradictio in adjecto — противоречие в определении

 

timeo danaos et dona ferentes — боюсь данайцев, дары приносящих

 

usque ad finem — до конца

 

salus rei publicae suprema lex esto — благо республики является высшим законом

 

horribile dictu — страшно сказать

 

Caveant, consules, ne quid res publica detrimenti capiat! — пусть консулы будут бдительны, чтобы республика не потерпела ущерба.

 

Quousque tandem abutere, Catilina, patentia nostra? — до каких пор, Катіліно, будешь злоупотреблять нашим терпением.

 

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика