Новостная лента

Разъяренные и честные

10.10.2015

 

Так сложилось, что от начала театрального сезона я побывала во Львове на трех премьерах. Не то чтобы я специально отбирала именно эти спектакли из всего предложенного, и наверное, этот выбор, прежде всего, свидетельствует о мои собственные интересы и вкусы, а не про общую ситуацию в современном украинском театре. Но невозможно было не заметить перекликаний между такими разными – за интенцией, форматом и воплощением – перформативними проектами. Поэтому я решила выложить свои наблюдения – без претензии на экспертность; больше, пожалуй, как зрительница.

 

«21 Naked voice» (идея и реализация – актеры театра Леся Курбаса Андрей Водичев, Наталья Рыбка-Пархоменко; социальный проект «Игра в нас», реализовывают YMCA города Львова в партнерстве с Крым SOS при поддержке Мальтийской службы помощи в Украине), «Депеш Мод» (Харьковский театр для детей и юношества, режиссер Маркус Бартль, художник Филип Кифер, по роману Сергея Жадана, первая премьера – 2010 в Ландсгутському земельном театре Нижней Баварии, в 2015 – при поддержке Гете-института – в Харькове), и «Мой дед копал. Мой отец копал. А я не буду» (2016, созданная в рамках польско-украинского перформативного проекта «Карты страха /Карты идентичности»; далее – подробнее о составе) были показаны во Львове в течение месяца, и рассчитывали, кажется, на примерно ту же самую целевую аудиторию – молодого зрителя, заинтересованного в актуальном театре. Хоть и разговаривали с ним в принципиально разный способ, затрагивая каждый другую чувствительную зону.

 

 

«21 Naked voice» – это поэтический перфоманс с участием 21 человека (преимущественно – женщины, преимущественно – не актеры по профессии, в основном – переселенцы). Простая сценическое действие, построенная на легко понятных символах – чемоданах, вращалась вокруг стихов Любы Якимчук, Юрия Издрика и Елены Степной. Не знаю, так ли было на самом деле, но создавалось впечатление, что участники сами выбирали себе тексты – настолько честно они их проживали, и так по-другому звучали уже достаточно известные слова. Казалось бы, все просто: переселенцы, чемоданы, трогательные беретки и платки, откровенные персональные документальные повествования на відеопроекціях, несколько совместных сцен вокзальной суеты и грохота эшелона, крымскотатарский и русский языки… Но ты сидишь в зале и слышишь, как зал плачет. Даже не слышишь – потому что все замерли камнем, а чувствуешь. И даже там, где человек забывает слова, его растерянность не портит спектакля. Потому что это не спектакль. Они не играют. Они просто используют эти стихотворные тексты для того, чтобы рассказать свои собственные истории. И ты взамен можешь единственное только поклониться им за такую искренность.

 

«Депеш Мод» Сергея Жадана – это, пожалуй, один из немногих прозаических произведений современной украинской литературы (не считая классика Подервянского), вокруг которого есть свои сектанты: я знаю людей, которые могут цитировать его наизусть огромными кусками, а на определенной стадии вечеринки все равно включают аудіоначитку самого Сергея Викторовича, и хором заканчивают фразы за ним. Кажется, немецкий режиссер тоже относится к фанатам Жадана: спектакль длится три часа, и все это настолько близко к тексту, что ты аж мысленно ждешь, когда же зазвучит знакомый голос автора. Но здесь мне не говорится о режиссуре – хоть она и добрая в своем ближнем замилуваному чтении оригинала, а сама постановка – большая смелость и для Харьковского театра, и для главного режиссера ТЮГ’у Александра Ковшуна, который в спектакле – то Чапай в шубе и с триппером, то Гоша в красных чулках и на каблуках. Гораздо интереснее было наблюдать за молодыми актерами и публикой в зале львовского театра для детей и юношества, где этот спектакль показывали в рамках театрального фестиваля «Золотой лев». Из переполненного зала, где перед началом ссорились за места, после антракта осталось менее половины – львовская публика не смогла взыскать такого количества алкоголя, курева и демонстративного рвота на сцене (хотя надо отдать должное сценографам – с последним получилось особенно эффектно!).

 

А зря разошлись, кстати. Потому что актеры были на самом деле чудесные, и знали, о чем им говорится – и также, о чем говорилось в Вожделенную его «Депеш Моде». Ведь на самом деле, после трехчасового спектакля, где временами зал заливался хохотом, я получилась какая-то не то чтобы грустная… а обессиленная. Я знаю этих пацанов – и из поколения нынешних 40-летних, и из поколения своих ровесников, и из поколения 20-летних. Они никуда не исчезают. Их истории и дальше повторяются, только по радио уже не Степан Галябарда; но электрички и дальше такие же. И все это было бы действительно смешно, если бы не было так грустно. При этом спектакле так и хочется где-то в театральной программке втулить примечание «Помните: не каждый рассказчик подобных историй становится известным писателем!». Большинство продолжают жить персонажами историй; об окончании таких историй лучше почитайте у самого Жадана.

 

 

Я люблю этот период, на самом деле, как и много моих сверстников. А как нам его не любить, если мы выросли в тех 90-х, которым теперь объясняют чуть ли не все проблемы постсоветского пространства. Просто в художественной литературе все всегда красивее, чем было на самом деле. Может, частично в этом и есть смысл писания – сделать хоть немножко лучше, там, где можешь сделать. Пусть они заговорят на украинском, а этот, так, вот этот – пусть не умрет. А на спектакль «Депеш Мод» рядами идут рожденные в 2000-ых, и я не знаю, если честно, что они поймут тот период после этих трех часов. Но с ними говорят честно, и им нравится; очень, очень нравится.

 

«Мой дед копал. Мой отец копал. А я не буду» (как и 21 Naked Voice) не называется спектаклем – это перформативный проект (категории 16+), возникший в результате длительной совместной работы в проекте «Карты страха/Карты идентичности», организованном Объединением практиков культуры (Stowarzyszenie Praktyków Kultury (SPK) и дофінансованому из средств Министерства культуры и национального наследия Республики Польша и реализованном при поддержке EEPAP под кураторством Иоанны Віховської. В финале проекта из более 40 участников должны были остаться только несколько. Но всех их стоит назвать поименно, чтобы стала понятной природа этой постановки: режиссура: Агнешка Блонская (Варшава), Роза Саркисян (Харьков); драматургия: Иоанна Виховская (Варшава), Дмитрий Левицкий (Киев); художник: Алевтина Кахидзе (Киев); художник света: Игорь Азаров (Белая Церковь), воплощение сценографии: Илья Джулай (Киев); перформеры: Лукаш Вуйцицкий (Варшава), Анна Єпатко( Львов), Иван Макаренко (Одесса), Нина Хижная (Харьков), Оксана Черкашина (Харьков).

 

Здесь было самое жесткое. Здесь уже было не до слез, сочувствия или восхищения. Здесь было прямо – не удобно. Люди шовгали на местах, отворачивались, но никто не вышел. Даже на финальной песне.

 

 

Пересказывать тут что-то относительно содержания спектакля нет смысла. Кто не видел – вряд ли поймет. В ней нет сюжетного действия – зато есть мощные герои, которые и повествуют свои истории. Правда, те, кто видел рабочие сессии, подтвердят: на них рассказывалось о значительно более частное, чем было выбрано для финального проекта. Очевидно, как драматург победил Дима Левицкий, и его поддержал режиссер Роза Саркисян (то самое обнажение приема они использовали в Львове на показе своих эскизов: вместо показать что-то, они честно рассказали и прекрасно обыграли, как трудно придумать, что именно показать). В «Мой дед копал» даже есть сцена, где на холсте для субтитров транслируется что-то типа «Режиссер Левицкий на это не подписывался» (сцена и вправду не такая органическая в общей канве, я согласна) – то есть, споры и конфликты между участниками проекта так и не завершились (и это хорошо). Поэтому, в отличие от рабочих показов, в финальной версии актеры ушли по-честному, но все-таки больше по актерскому, а не по человеческому и личном.

 

И это понятно: человеческие истории у них настолько разные, и настолько интересные (как и всякие человеческие истории), что в одно представление все не вмять. Да и что еще, как не театр, актерство, игра могло бы стать общим полем для исследования для таких разных, упрямых харизматов?

 

Они подрывают изнутри: вот вам – национальные символы (желто-синий коврик), возложены на национальную почву (буквально рассыпан на сцене), на каремате сидит Аня (единственная, которая со Львова, хоть на самом деле – со Стрыя) и в спектакле больше говорит на русском (единственная, кто так и не открывает себя ни на йоту). А чтобы вы не перепутали, что это все значит, и не додумали себе ничего лишнего, вам все посчитают и объяснят даже скамейку, на которой «мать в муках родила Шевченко». А вот вам – политически-психологические жесты: декоммунизация, депрессия, ДНР. А потом еще польский актер, для которого Украина – это, прежде всего, «rozjebany rower», предложит поговорить о Волынь. Они еще попытаются заплакать и пожалеть себя, но и это будет только еще один стилистический оборот: слезы ненастоящие, страдания каждого больше чужие. Попсовая музыка, которую все узнают; попсовые символы, которые все прочитают; правда, которую все знают, но никто не говорит вслух. Потому нельзя терять надежды; потому что у нас сложная ситуация в стране, «нельзя об этом говорить, Лукаше». Это же даже не о страхе перед войной – ну серьезно, за два года это перестало быть страшным. Авторы «… А я не буду» говорят не столько об этом, как о другом – типа, слишком мелкое, чтобы попадать в поле внимания сейчас («В стране война, а они!…»): о страх перед нашей медициной; о брате-наркомане, который «не погиб на войне»; об стремные патриархальные традиции в XXI веке, где мужчина должен, а женщина должна; о повсеместном театр и двойные стандарты; о китч, олимпийки на три полоски, и о том, как это все достало.

 

Разъяренные и прямолинейны, они говорили и делали на сцене все то, что в нашем обществе проходит под грифом «так неудобно». Честно говоря, весь мой день перед тем сконцентрировался в этом спектакле: непрерывный холодный дождь, очереди в финансовых и бюрократических учреждениях, отвратительный общественный транспорт, дворец культуры на районе, где в фойе – стойкий запах рвоты, но согласно «санитарных норм» строго запрещено завозить в помещение детские коляски. Это все вообще про меня – и про завышенные требования к моего поколения, которые высказывают в основном представители поколения, с молчаливого согласия которого строилась вся наша «украинская демократия», которую теперь срочно опять надо ставить на ноги; и о усложненные условия, которые не мы создали, но в которых мы стараемся как-то (хоть как-то!) сориентироваться.

 

Конечно, это все трэш, панк и жесть. Но чего вы хотели после всего? «Мой дед копал. Мой отец копал. А я не буду!». Я не знаю, много ли в моем поколение гениев; но точно много вспыльчивых и неуравновешенных.

 

Сделаны в очень разный стиль, все эти три постановки используют в разговоре с публикой один основной, беспроигрышный способ, который я и хотела отметить, – честность. И это – самая важная находка. Или тогда, когда речь идет о «пацанский пафос» Жадана, или тогда, когда говорят очевидцы и участники новейшей истории (21 Voice), или тогда, когда это все – театральный эксперимент в поисках новой собственной формы. Здесь речь идет не о трендовую сейчас дихотомию истины и правды, а именно о честности. Потому во время, когда все неопределенно, правд стало много, а на истину все как будто охотятся. А честность – это же такой простой, такой очевидный прием преодолеть информационные манипуляции и страх. И он почему-то в основном остается в стороне. Может, потому, что эту категорию довольно трудно применить к такого нарочно-показушного вида искусства. А оказывается, он возможен – честный украинский театр.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика