Новостная лента

Речь

17.11.2015

 

Мать с бабкой скрывали ее от него, как будто каждое слово, из которого она состояла, каждый звук и малейший тон несли опасность разоблачения и преследования. Будто это не обыкновенные слова, а вещественные доказательства.

 

А для него они как раз были необычными. С чего бы иначе вызвали в нем волнение? Оно нарастало с глубины, неотвратимое и необъяснимое.

 

От напряжения, как проголодалось вслушивался, пересыхало горло. Его интересовало не так, о чем они разговаривают, как то, как они разговаривают; он интуитивно догадывался, что именно это и было причиной таємничення. И вот то воспоминание, давно стерт в нем, вдруг ожил.

 

Он начал искать, толком не осознавая, чего именно. Он вырастал с обще принятым балаком, что должно было обеспечить ему надежный путь, и оно действительно так было, что-то в нем, давно уже взрослому, учинившим бунт.

 

Он должен был сделать это хотя бы в память о матери, которая скрывала ее от него ради его будущего. Бабушка была последней, с кем она могла общаться на нем. И вот будущее предстало перед ним в облике скрываемого прошлого. Его ухо помнило журчание ручья, чистой хрустальной воды сказанных тихим голосом слов, необычных оборотов, вполне иных тонов и интонаций, когда оба думали, что он спит. Что-то в нем требовало взяться за это. Он мог отвергнуть его, и, скорее всего, ничего не случилось бы. Но в том-то и дело, что не мог.

 

Язык был ему безумием, как водка для алкоголика. Инъекцией для наркомана. Стоило ему увлечься текущими делами, как она напоминала о себе. Его крутило в буквальном смысле, он спізнавав невыносимую боль, словно его цвяхували, и воскресал, только выделив ей должное внимание. Она, что розпинала его, вивільняла в нем неслыханную энергию. Он вмиротворено насвистывал известные и выдуманные мелодии, забытые и восстановленные, наипаче одну, продукуюючи бесчисленное количество ее вариаций. Он посвящал то безобидное мычание памяти матери. Вероятно, мать слышала ее там, потому что изредка с неба падали на землю слезы невыразимого, ведь теперь то и была ее речь, счастье.

 

Ничто не ограничивало его. Оцифровывал слова, словари, книги. Владел бесчисленными записями на бобинах, кассетах, пластинках, откуда только не настяганих, правдами и неправдами: купленных, вициганених, виканючених, виміняних – в конце концов, украденных. В материальном плане он на том никак не наживался, а часто еще и подвергал себя риску. Этой своей деятельности он не афишировал, как не афишируют нужды в молитве – никто не вклякатиме и не молиться прилюдно только на то, чтобы его видели.

 

Храм слова вступил в его случае дословного значения – ни в одном другом месте не было сосредоточено столько слов и предложений, как вокруг него – на полу, столах, полках, стенах, под потолком. Оно стояло, лежало, висело, пірамідилося, тулилось, клонилось. Все оно постепенно дублировалось на электронные носители, оживало в динамиках проигрывателей и компьютеров, лилось из трубы граммофона, подобной застывшего в расцвете кампсиса.

 

Этой своей страсти он не афишировал, скрывая ее, как держат в секрете самое сокровенное. То ли сказалось влияние матери, или что-то другое – пусть там как, он считал это своим персональным наказанием, чем-то, что никто за него и для него не уладит. Ему предстояло впорати это самостоятельно, как обсуждают со своей совестью. Потому это и было делом его совести, делом и совестью.

 

Тогда как такой же, как у него, коллекции, не было даже там, где словам занимались профессионально, где их деклінували, толковали, каталогизировали, нанизывая карточка за карточкой, чтобы потом они укрывались грибком, размокая от влаги, накипілої на стенах расположенных под землей хранилищ, и на чердаках с шапликами, куда скрапувала дождевая вода, и в рабочих кабинетах, где сиделось в верхней одежде, где приходилось греть помещение теплом собственных тел, хукати на непослушные пальцы, чтобы в восемнадцать ноль ноль вырваться оттуда и поскорее окунуться в нормальную жизнь, где можно было вволю болтать балаком.

 

Ее давно уже там не было. Не было и самого центра. Однажды ему досталась на халяву вся роскошная коллекция, он не верил в такое. Упустить такую возможность мог только заплішений дурак. Время от времени он просматривал новостные ресурсы, различного рода платформы, где изредка наталкивался на то или на то.

 

Свое счастье он обязан арендаторам, которые однажды вошли полноправными хозяевами, с надлежащим образом оформленным свидетельством собственности, витуривши из помещений кнохенцузаммен и выставив все те бесчисленные, накопленные на протяжении десятилетий ящики и шабатури улицу, под открытым небом, откуда безутешно рыдал холодный осенний дождь.

 

Никто не впоминався о бумажке, прямокутнички наполовину испорченного картона. Ветер дул их по улицам вперемешку с опавшими листьями. А он бежал за ними, ловил и складывал, как будто не имел больше до работы. Миллионы примеров, подтверждений, призваний на источники! Неоценимый имение – кроме него, похоже, больше никому не нужен. Взбудораженная население лаштувалась на кухнях и клумбах до крестового похода в Английский банк по проценты от положенного туда гетманом Полуботком много сотен лет назад казацкого сокровища, тогда как он лазил на карачках, спасая безмолвные слова.

 

Что-то происходило с ра, с его роскошной библиотеки – живые голоса, речь в ее неподдельному, не умертвленому и разложенном по полочкам звучании. Нет, она звенела, переливалась, заполняла реґістри, широченный диапазон, тембры, вкрапления. Она могла все, что нужно, а несмотря на то – что-то больше. И он вслушивался – онімілий, охмелений, счастлив, а его щетинистою щекой тихо катящаяся слеза.

 

Она жила, что-то необъятное, одержимо, возвышенно-безнадежное было в ее существовании. Она преследовала его в снах и наяву, ополчувалась на него, вызвала головокружительно-сладкие галлюцинации. Он включал ее, Пигмалион, создавая иллюзию многоголосия, оживляя бездонную пустоту, которая взималась вокруг него туже и туже петля.

 

То была его спасительная доза, он рисковал недотягнутися, замешкаться в самозабвении, потерять сознание. Рядом с ним никого не было, он существовал отшельником, он обрек себя на невимовність роскошно-медленного, неотвратимого самоуничтожения, превратил умирание на наснажену, бесконечную симфонию, смертію смерть поправ. Тогда, каждой предыдущей и все последующие, будут, момент.

 

Он повторял, знал наизусть и мог воспроизвести значительные части коллекции, озвучить их, самоотверженно тренировался, положил себе впитать ее до последней красочной капли, наполнить ею себя, превратить себя на речь, на живое хранилище, на неопровержимое доказательство ее неповторимого, самобытного, полного жажды звучание. Был Гамлетом ее никем не оплаканной трагедии.

 

Мово! О мово… Она была его болью и песней. Он продолжал держаться за нее – тем отчаяннее, что вскоре все будет иначе. Он умирал вместе с ней, что в нем, благодаря ему и через него воскресла.

 

Абсолютно все изменится. Он предсказал это. Все переходило в нечто новое, еще не постигнутое и до конца не обозримое. Однако он знал точно: его не было бы, если бы оно не прошло через горнило тысячелетнего облагораживание.

 

Самое удивительное, что, спасая ее, сам он ею не разговаривал.

 

– В нас заложены коды. Мы можем вырасти с любым фоном, однако впоследствии они срабатывают. Мы начинаем искать, толком не осознавая, чего. Все имеет свою цену. Вот я плачу ее, – он обвел взглядом бункер с невыразительным интерьером, который украшало несколько репродукций, в одной из них я узнал «Подсолнухи» ван Гога. Даже выполненные печатными красками, они полыхали в этих постоянных півсутніках, крошечные змейки оранжевого пламени, будто освещая пространство в дополнение к настольной лампы-клешни, включенной над местом священнодействия, во время которого буквы и вещи превращались в изображение, а изображение – на вертикальные полосы, подобные иероглифического письма.

 

– Как много людей зрікались ее, и ничего с ними не происходило.

 

– А откуда мы знаем? Что нам известно о том, что происходило в них? Вы спрашивали их об этом? Вы когда-нибудь разговаривали с ними? – он обращался ко мне на «Вы», тогда как я годился ему на сына. – Первый попавшийся жизнеописание, который я беру в руки, ничего не рассказывает. Кроме чуши, обзаголовлених хроникой жизни и деятельности. Вы задумывались о причинах того, что произошло? А оттуда растут ноги. Это и есть она, несправедливость.

 

– Языки появлялись и исчезали, культуры, народы, цивилизации.

 

– Войны, войны и еще раз войны. Насилие, унижение, резни. Непомерные страдания одних ради успеха других – вот что двигало нас вперед. Вы считаете это прогрессом?

 

– Вы хотите сказать, что человек – никчемная и беспомощная?

 

– Нет, совершеннолетний преступник, вполне в сознании того, что творит.

 

– Вы мизантроп.

 

– Вы так думаете? – спросил он и, выдержав паузу, будто обдумывал, добавил: – Если бы так было, я не делал бы сейчас этого.

 

– Мы добились вещей, которые несколько сотен лет назад не снились.

 

– Это уже наверняка.

 

– Мы двигались вперед.

 

– И вот где оказались, – он окинул бункер.

 

– Это досадная ошибка.

 

– Я не согласен с Вами.

 

– Этого никто не хотел.

 

– Вы уверены?

 

– Нелепая, роковая случайность.

 

– Нет, дружище.

 

Он добавил, что тоже хотел бы быть благородным, но факты – упрямая вещь. И еще он добавил, что отказался бы от всего, если бы это что-то дало. Если бы этим можно было что-то исправить.

 

Столетие за столетием мир бгався в нерозплутніший и нерозплутніший узел. И вот он превратился в кучку пепла посреди пепелища. Никто не оказал сопротивления. Никто ничего подобного не ожидал. Все преходящее. Материя неуничтожима. Человечество – лишь короткий эпизод.

 

Он полагался на ту точку в бесконечном ряботинні возможностей, о которой ему когда-то рассказал старец, которому он, двенадцатилетний, достиг в карман в наивном намерении незаметно ее обчистить. Пятнышко теплилась перед ним крохотным спасительным огоньком.

 

– Наступит день, и Вы вернетесь. Вы просто не сможете иначе. Вы будете иметь возможность начать с чистого листа. Вас виповнюватимуть прекрасные чувства, Вам перехватывать дыхание. Все будет зависеть только от вас. Не упустите ее!

 

Он взял меня за локоть:

 

– Пообещайте не промахнуться. Этот проект приходится закрыть. Не все было так плохо, но все плохо закончилось.

 

Больше я с ним не виделся.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика