Новостная лента

Рождество

08.01.2016

 

Оно есть как сказка.

 

Лишь оно равно. Другие праздники начинаются с восходом дня, улыбаются до нас промінєм солнца, сказывают свой приход розгомним згуком колоколов, зовущих нас на свежие ланы зеленых полей, между людий, в счастливую суету жизни. А Рождество как сказка льется на мир в торжественній тишине первых зорий ночи. Оно — молчаливое праздник ночи и тишины. В нем в глубокий сумерк и святой покой казочних миров. Поэтому оно в большим торжеством дітий — тех непорочных душ, которые с глубокой верой зрять на замечательные фантомы сказки, плавающей из уст старого слуги в тихий сумерк зимовогодня. Никакой праздник не блестить так диямантами казочних мечты как Рождество. Его уже сама природа одевает в казочні одежды. Потому что зима, как не одна тихая сказка про вечный сон? Когда чародей месяц вичарує диямантний смех из лона белого снега, когда все кругом словно розвіваєся в молчаливых опонах зимнего, голубовато-серебряного виднокруга, а природа спит глухим сном зачарованной княжны — не вгортає нашей душе тогда сознание чего-то розмріяного, невисказаного, тайного? Природа все составляет найчуднійші сказки. В основном зимняя. Ее тишина на строює к басням. Так ее сумерки учат нас смотреть на мир глазом визионеров. Потому что на дне кождої тишине есть мечта, а в кождім сумерку есть странные, утаєні лица. А когда Рождественский Вечер глянет в наши комнаты своими голубыми глазами, тогда зима шепчет нам свою найкрасшу сказку: сказку о серебристых Ангелов, отулюють больную душу мужчины мягкими крыльями божественного покоя. Это сладкая мечта Рождественской ночи. Она детская как всякое величие. Она должна быть детская потому что ее жерелом, се день рождения Ребенка Бога. И легко нам прилепляют звездным путем той ангельской мечты, потому что нас вгортає тишина и ночь. Святая Ночь. Одна из тех бессмертных ночий нашего дитинячого жизни, что в них мы на пол с трівогою, на пол с роскошным восторгом чувствовали себя между землей и небом.

 

Той ночи в наших душах родилась вера в мир Ангелов.

 

Может поэтому она была такая промінна, такая красивая, такая торжественна.

 

Тогда сказка Рождественской ночи не была для нас дитинячою ілюзиєю. Она была одной из форм нашего істнованя, относилась к жизни так конечно, как родной дом и те, что нас в нем нежили. Тот недосягаемый мир Ангелов, где стоит сияючий престол Бога, где Херувимы плачут над грехом злого мужа, а демоны ждут на его засудженє, тот мир великой тайны — смотрел тогда на нас голубыми глазами Святого вечера.

 

Никогда мы его дыхания так глубоко не чувствовали, как под блеск первых, рождественских зорий. Тогда все для нас было тайной, из каждого угла гляділо на нас нечто, что имело свое место там — в том недосяжнім мире Ангелов, где сеял золотистий престол, пели Херувимы и плакали осужденные души! Той ночи была какая-то странная злука между тем снегом, что вгортав землю и теми звездами, что мерцали на небе.

 

Звезды возвещали нам, когда время засесть к ужину мира, а мы ждали на них и не смели начати без них нашей радости. Кто-то словно отворив дверь от неба и протягивал дорогу от недостижимого блакиту к нам. Ангелы выходили из рая, неслись с улыбкой сквозь вселенную, взлетали до нас, искали нашего деревца, клали на нем подарки для нас. Те добрые промінисті Ангелы что своїма слезами відкуплювали страдаючі человеческие души. Когда они там были в той замечательной комнате, где гордилась озарена елка? Как они могли там добраться? Как они выглядели? Ах — то оставалось тайной. Сладкой мечтой нашей веры, ибо золотые орешки и яблока все тогда вщасливлювали нашу душу, когда тех Ангелов уже не было. У нас оставалась однако болезненная тоска за ними. Рождественская ночь учила нас дрожащего мечты и болезненной тоски за чем-то несказано добрым, промінним, непорочным, за чем-то святым. Рождественский Ангел с упрямым фантомом причудливого счастья мужа. Того счастья, что приходит к нему же, вщасливлює его на момент и оставляет его нечайно самотним, с горесною тоской в душе. И они с каким-то нежным, глубоким почуванєм пристраивали наши головы к груди матери, потому что мы верили, что она в сговоре с теми Ангелами, знает когда они были и знает, как они выглядели. Она нам такая дорога была тота наша мать за то, что вдруг с Ангелами творила нам розпромінений рай Рождественской ночи ! Дорогой был нам ее дом, как очень чувствовали мися ее детьми, как вщасливлювала нас и мысль, что мы невідлучні члены друга родные! Те Ангелы, что в непостижимой для нас волны обвешивали наше деревце золотыми орішками, они словно оставляли по себе дыхание в какой-то глубокой любви. В тот Святой вечер мы лишь любили. Нам непонятний был тогда всякий гнев. Везде мы видели лишь улыбка и свет. Нам хотелось всем вслышаться влученим каким-то все прощаючим поцелуем любви. Ведь в первых волнах рождественского ужина мы вспоминали их всех — и тех, что были далеко от нас и тех, что никогда уже не должны были быть с нами.

 

А в ночи приходили — они. Те, что дождались святочных зорий в одиноких могилах. Что за торжественна, большая волна, что в ней даже покойные навешали живых — как будто с тоски за их поцелуем любви. Они вправді приходили так незаметно, как Ангелы.

 

В блеска той свечи, что горела в полуночи на святочнім столе, они кругом сидели невидні для нас. Их замовклі уста не доторкали вправді никогда оставленных блюд. Но в тишине глубокой полуночи они были.

 

Мать говорила. Следовательно они должны были быть. Потому что Рождественская ночь горвула к себе всех. А кто был самотний и не имел никого и немощен был и плохо ему было на свете, того Ангелы принимали между себя и неслись с ним через золотистый престол вечного отца. Везде одна большая сказка. То щастє и любовь. А зори переморгувалися радостно языков сміючіся ангелочки, рождественский снег сыпал вокруг своими мерцающими искрами, а вселенной неслась роздзвонена ангельским пением тишина. Надихана мечтой об Ангелах ребенок всипляла с образом промінного деревца в душе. Оно уже давно погас. Еще только луч месяца вичаровував тихие блески на нем. Но то деревце было могучее И невмираюче как сказка — оно было для себя отдельным миром. Оно становилось символом чего несказано дорогого, несказано радостного и несказано хорошего, за чем ребенок ту жила так потому, что жизнь быстро мало ему отобрать его.

 

То нехорошо жите, что смієся из сказок и ненавидит мечтаний.

 

О — оно вскоре показывало свое лицо. Рождественская ночь миновала, как сон и она не вертала за год. А те ночи, которые следовали по ней, уже не были такие странные как она. В них не было сказки. Не было уже в них ни Ангелов, ни тех мертвых гостий. И деревца быстро не было. Вот оно в недовзі чернело на дворе, ободранная и изрублено, а его рождественское сяєво как сказка лишь помнилось. Остался по нем лишь тоскливое воспоминание чего-то дорогого, красного и святого. Сквозь его ветви улыбались еще дольше очи Ангелов. И улыбка матери пригадувався на вид счорнілого, изрубленного деревца и блеск золотых орешков и симфония каких-то серебряных колокольчиков, неслись Рождественской ночию. Тот чудесный ее мир таки лишаєся в нас, мимо, что деревце изрублено. Он сиял тихо в нашей душе, озаренный нашей непоколебимой верой в чудесный мир ангельских существ, нашей верой в бессмертие счастье. Почему Ангелы всегда не должны слетать к нам? Почему мы-бы не имели быть снова вместе? Почему-то все не должно повторятся в бесконечность?

 

Окутывала нас бездонная тоска по казочним, вечным щастєм.

 

Но враг — жите, рубит прежде всего невинное деревце в том черном снегу на дворе, а потом рубит его в нашей душе. То нехорошо веку смієся из наших сказок и оно ненавидит наших мечтаний. Зачем тем странноватым людям веры в Ангелов и зачем им тоски за теми вимріяними сущностями? — спрашивает злорадно веку, то жите, что порубило по праздникам наше деревце и мы слышим в душе острый ощупь какой топора, что рубит в нас то второе, лишь о чем мечтал, из воспоминаний созданное деревце, которое трівожно бережем в душе. Чего жизнь хочет от нас? Чего оно уничтожает нам то, что нам несказано дорогое? Завидно ему, что промінній Ангел приходят к нам? Ох — оно как смерть — на жизнь. Оно любит, как что-то в нас умирает. И отсе слышим, как ангельские сяєва гаснут в нашей душе, как там розстелюєся какой-то страшный сумерк и что-то словно улыбка умирающих Ангелов мерцает тоскливо в глубинах нашего естества. То однако не тот голубой сумерк Різвяного вечера, что у него вилонювалися сладкие мечты. Какой-То душливий убийчий сумерк, где вместо торжественных рождественских зорий суетятся черные мысли. Они студеные как лед. Идет от них темень и грусть. То тот враг веку выбрасывает их клубами из глубин нашей души и говорит им омертвляти мечтаю о Ангелов в нас. На что им сказок тем людям? На что им мечты о небе? Почему им не показать пропастий істновання, не приковать их душ к счорнілої земли и не схмарити им неба? Смерть сказке! Смерть сказке! зовет веку и рубит яростно безобидное деревце, которое Рождественская ночь оставила роскошным воспоминанием в нашей душе. Ему завидно, что мы такие счастливые были верой в Ангелов и она выдирает нам ее. Ему завидно, что мы лишь любви желали и Святой вечер и вместе хотели быть и оно будит в нас незаметно ненависть и учит нас стыдиться душе ребенка. И оно разлучает нас, учит нас пить сладкую отравлю одиночества и учит нас той гордости, что не требуется никого.

 

Рождество? Ангелы? Мать? Родня? Свои? Когда то все было? Так — мы вскоре не понимаем бывшего чару Рождественской ночи. Мы зачинаємося відрікати ребенка в нас. Впоследствии сказка становится для нас небилицею. Такая нам она смешна словно старый слуга, что нам ее когда-то рассказывал в сумерку зимнего дня. Являемся хитрые как змиї. И знаем, где правда. Главное знаем, где лож дитинячої души. То хорошо знаем что Ангелы вовсе не приходят, не впитывают деревца, не кладут нам подарков, не принимают в объятия хорих дітий и не несутся с ними перед золотистый престол вечного отца. Горесна темень теперь вгортає нашу бывшую комнату с озареним деревцем. Оно доперва теперь лежит изрубленное на куски в нашей душе. И что йно теперь угасают в нас рождественские звезды. Золотые орешки для нас словно те весельчаки что поперебиралися, підсмарували очи и уста, чтобы забавным видом разбавить пируюче общество. Видит те пестрі ланцюшки, что ими те безглузні дети убирали древесину? Чего тем забавляться? На что их приучать к ложного блеска? Следим пристально за кождим серебряным промінєм сказки и прекрасно нам затроїти его жерело во имя нашего абсолютно реализма. Мы счастливы тем, что не слышим тоски по никем, что безразличны нам наши родители с їхними упередженями и с їхними претенсиями к нашей вдячности. Чего они от нас хотят? Любви? Тут слышим всю нашу визшість над ложию дитинячої души. Лишь знаем оценить гордую душу. Блеск золотых орешков пропал безвозвратно. Роль Тартюфа однако нам не к лицу. Красше уже, когда с Петронівною улыбкой станем круг озареного деревца, гордые тем свідомостию, что радость детской душ является для нас верно повторяючоюся комедиєю человеческого безумя, которого историю напишем.

 

Смерть сказке.

 

Но она не умирает. Она вечная как мир и глубокая как жизнь. Ряд тех чувств, с которыми мы в житю становились под рождественским деревцем — ряд тех чувств дал нам не только образ развития нашей духовной жизни, но и показал бы он нам точно, что в природе мужчины есть несмертельное, а что переминаюче и лишь ветром жизни надвіяне. Кожда Рождественская ночь, то борьба ребенка с сатаной. В наших душах ведеся и борьба. Ведет ее за ребенка сказка, а за сатану разочарование в жизни. Ибо те две составляющие в нашей душе несмертельные. Так, роскошь и боль являются двумя імморталіями жизни. Неунывающая сказка о щастє говорит нам радоваться золотыми звездами, промінєм деревца и дыханием Тайны, что несеся на крыльях Рождественской ночи. А разочарование направляется наш глаз все в глубины жизни. Она ненавидит сказки, потому тота ведет ее на розстаї ложного істнованя. И есть время в нашем житю, где мы ненавидим той сказки об Ангелах и той сказки про вечную любовь между людьми, где мы ненавидим всякие позолотки и всякие созданные в мечтах сімфонії хоробливого сентиментализма из глубокой любви к жизни. Слышим какую-то странную роскошь в том переконаню, что мы сорвали безвозвратно со смешными іллюзиями наших детской лет, что не надо нам любви в житю, лишь сильного гнева, который сталив бы наши нервы в житєвій борьбе. Отдаляемся от мира бессознательного в той степени, в которой собираемся до больших притворов действительности. Верим тем меньше в том, что вне нас, чем дужша вера в нас самих. Визволенє от нее, от жизни в среде, от его чувств и его … — это тайная тоска всякой глубокой души и именно глубокие души год на год могли-бы писать странные істориї Рождественских ночий. Ибо она — и Рождественская ночь — что года становится против них с невинной улыбкой озареного деревца и все шепотом сладкой мелянхолії спрашивает: Понимаешь?

 

Ту тихо сияючу ночь над снежно-белым миром? Тот первый блеск святой зари и тоту невисловлену тишину Рождественской ночи?

 

Правда — то все было как сказка? Тихое сіяюче и непорочное? Ты понимаешь как ты пол-радостно пол-трівожно дрожав на голову великого белого Ангела, хилявся над своими устами и прикасался тебя нежным поцелуем божественной любви?

 

Знаешь эту сказку? Сотворила ее твоя тоска по „Ангелом».

 

Так — мы хорошо знаем ту милую сказку наших дитинних лет. У нас даже по ней оживает болезненная тоска тогда, когда мы стали углублять веку и убедились, что душа ребенка такая же глубокая как и оно. В той борьбе жизни, которая уводит нас от сказок и говорит нам идти путем студеной понятия, в той борьбе жизни мы быстро видим, что она именно дорогой найгореснійших глибіний ведет нас снова на путь дитинячого думаня. Великанські виднокруги жизни не даются обнять нашей гордой, но немічній помине. Тот сознательный будто мир, который нас окружав, представляєся нам скоро мраком, в котором мы зажигаем лишь смешно малые свечи. Будто побідоносна мысль человека постигает вскоре вершину, с которой видим страшные провалы, кинені кем-то между нас, а тот неведомый нам мир, которого страшным порогом в гроб. И мы с болезненной тоской завидуємо ребенку, что над тем провалом розстелює себе ясніючу ленту блакиту, которой улыбающиеся Ангелы сходят на землю, чтобы вщасливлювати людий. Сожалению нам чего той фільозофії Рождественской ночи языков утраченного рая.

 

Мучает нас одиночество и хотілобся нам услышать тех нежных слов матери под деревцем. Хотелось бы взять в руки золотые орешки и скрыться с ними в роздзвонену ангельскими песнопениями тишину.

 

Но у нас нет уже детской душ.

 

Сквозь ветви озареного деревца лишь дети видят лик Херувимов. А на нас жалобно смотрит мелянхолія вечной сказки о щастє, о том проминуле щастє детской мечты, которым нас когда-обдарувало Рождество — незабываемый праздник ночи и тишины.

 

[Дело, 6.01.1913]

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика