Новостная лента

Романтический бунт против воли науки

14.10.2015

 

 

— Историк может предвидеть будущее? А если так, то должен пробовать?

 

— Нет, к сожалению — а может к счастью, историк не может предвидеть будущего, хотя как правило каждый журналист этого добивается: а что будет завтра? В лучшем случае мы можем ему объяснить, что было вчера, или что было сто лет назад — очевидно при условии, что имеем возможность оперировать согласно многочисленным источникам и соответственно критическим, проницательным подходом к этим источникам. Правда мой муж, Тим Снайдер, иногда любит войти в роль пророка, потому что чувствует, что имеет к тому инстинкт — и фактически его нет — но я не убеждена, что это инстинкт историка как такового, а скорее политического обсерватора, что умеет распознать определенные сложные структуры и сопоставление. Я этого инстинкта я не имею.

 

То есть как историки в современных делам вы не можете нам помочь?

 

— Этого я не говорила. Мы можем помочь, даже не будучи пророками, между тем история позволяет нам понять, какие возможности открыты доступны в данной ситуации. Очевидно, история никогда не повторяется дословно, но относительно определенных волн событий, исторических моментов, настроений эпохи — мы как историки часто являются более уязвимыми, чем другие. То есть: мы знаем, что некоторые исторические моменты открывают определенную палитру возможностей и опыта ориентируемся, какими есть эти возможности.

 

А какая эпоха в истории больше всего говорит нам о нынешние возможности?

 

— Глядя на Дональда Трампа и избирательную кампанию я имею ощущение, что мы вновь находимся в пізновеймарській Германии, то есть в 30-х годах. Речь идет о возвращении правительств «черни» в понимании Ханны Арендт с Истоков тоталитаризма: чернь выходит на публичную сцену, а буржуазия просто радуется обнажение своего собственного лицемерия. Из этого обнажения, как в Трикопійчаній опере Брехта, все смеются, но каждый по другому поводу…

 

Словом «чернь» часто стиґматизують обычных людей, ибо их поведение или взгляды не соответствуют нашим ожиданиям. Может через то, что ты говоришь, говорит обычный страх перед массами, перед народом в политике?

 

— Нет, Арендт определенно отличает эти понятия. Пишет точно так: «Чернь является, прежде всего, группой, в которой представлены подонки всех классов. Поэтому так легко перепутать ее с народом, который также охватывает все слои общества. Тогда как народ во всех крупных революциях борется за подлинное представительство, то чернь всегда будет добиваться «сильного человека», «великого лидера», потому что ненавидит общество, которое его оттолкнуло, и парламент, в котором не представлена». Для Арендт «чернь» является мрачной второй стороной, то есть alter ego буржуазии : одни переживают радостное ощущение, экстатический освобождения по принципу «нет правил», а другие за забаву, когда смотрят обнажение собственного лицемерия, готовы платить даже по цене конца цивилизации

 

А что это все имеет к Трампа?

 

— Большинство сторонников Трампа любят его ввиду якобы его «подлинность» или «правдомовність», то есть за его искренность, непосредственность или аутентичность.

 

Это, однако, очевидное недоразумение, поскольку то, что они под «истинностью» или «правдомовністю» понимают, не имеет никакой связи с эмпирической правдой. В конце концов, между тем, что Трамп говорит, а эмпирической правдой также не имеет никакой связи. Был даже такой сатирический фельетон в «New Yorkerz» — факт-чекер, что пробует верифицировать правдивость высказываний республиканских кандидатов во время избирательных дебатов, попадает в больницу из-за истощения…

 

Мы живем, как показывает хотя бы Питер Померанцев, в эпоху «после эмпирической правды» («post-factual world»): мало кого вообще волнует отсутствие связи между чьим-то высказыванием а эмпирической правдой.

 

Однако, в этом впечатлении о «подлинности» или «правдомовність» Трампа действительно что-то есть: то, что так много людей чувствуют как его подлинность или искренность, это отторжение Трампом культурной репрессии, что можно трактовать как некое освобождение.

 

Освобождение путем возможности нести любые бздуры?

 

— Здесь надо вернуться к Фрейда, к Культуры как источника страданий: условием цивилизации является репрессия. Мы должны подавить свои инстинкты и сублимировать поезда. А за это мы обречены на несчастье. Однако нет выхода: альтернативой является варварство. Трамп отвергает культурную репрессию и люди радуются, потому что от того чувствуют себя освобожденными. Это как у Достоевского: все позволено, все можно.

 

Чувствуют освобождены, но от чего конкретно? От «террора политкорректности»?

 

— Да, но не только. Также, например, и от такого принципа, как фацет смотрит на кобіту, то не говорит публично, что хорошо было бы ее изнасиловать — даже если такая фантазия действительно ему бы пришла в голову. Не говорить это — это условие цивилизации: некоторые вещи должны остаться только в голове, а даже — только в подсознании. Трамп говорит вслух то, что попросту должно быть сокровенное.

 

А почему именно теперь люди это покупают? Такой кандидат еще несколько лет назад не имел бы в США никаких шансов. В конце концов, не только в США — в Великобритании люди купились на байки о 350 миллионах фунтов недельно, которые после Brexit должны были потечь к британской службы здоровья вместо в румынских крестьян.

 

— В США этот разлад с эмпирической правдой также не вчера начался — республиканцы уже за Буша заявляли, что глобальное потепление является какой-то выдумкой ученых, которых подкупила зеленая олигархия и екокомуністи. А популярность такого кандидата как Трамп легче всего наступает тогда, когда есть мало стабильности, когда мир кажется хрупким. Большую роль сыграла здесь неуверенность относительно наших результатов выборов 2000 года, когда Буш почти выиграл (или не выиграл, дальше неизвестно) с Эл Ґором: тогда, пожалуй, впервые так много, может даже большинство, американцев поняла, что у нас в США могут быть избирательные фальсификации. А это значит, что нельзя иметь полного доверия к основополагающей институты нашей демократии. Это был огромный перелом в американской сознании, даже если это тогда не сразу замечено. Затем, 11 сентября, пришло еще ужасное ощущение опасности, ощущение, что наступил конец конца Холодной войны. Уже именно 11 сентября было катастрофой, а к этому добавилась еще вторая катастрофа, что именно Буш на этот момент был нашим президентом. А позже была еще ложь его администрации об оружии массового поражения, якобы имеющегося у Саддама Хусейна, катастрофическая война в Ираке, и т.д.

 

Буш наверное не помог достоверности западных демократий. Но действительно ли это означает, что все институты нашего мира — его политика, культура — клонятся к упадку?

 

Хрупкость либерализма видно почти везде. Вся геґелівська теория Фукуямы, будто мы неуклонно следовали в направлении либеральной демократии, это была иллюзия со времен конца холодной войны.

 

Ложная во всей своей направленности, ибо история никогда не имеет конца не течет в определенном направлении, но прежде всего потому, что либерализм является очень хрупкой идеей. Мы не ценим этой хрупкости, потому что мы не помним, что либерализм происходит из просвещения и его зародыше, что человек является разумной. Что способна все лучше понимать окружающий его мир путем эмпирического знания, а также что этим ум и знаниями будет способна его поправлять, улучшать. Либерализм и либеральная демократия это политическая кодификация этой философии, но ее главный преміс о человеческую рациональность является ошибочным. В конце концов с бунтом против разума и против Хрустального Дворца западной рациональности мы имели дело уже полтора века назад, как описал это Достоевский в Записках из подполья. Романтики XIX века противопоставили максиме cogito ergo sum Декарта свое volo ergo sum. Ум умом, но есть еще волю и ресентименти. А сегодня до романтического бунта против воли разума пришла еще постмодерна образ конца эмпирической правды.

 

В романтиков целевым горизонтом была автономия личности, а во имя чего сопротивление цивилизации оказывает Дональд Трамп?

 

— Во имя его самого, это патологический случай нарциссизма — Трамп верит только в Трампа, лучше он бы нашел себя в каком-то большом, единоличном театре. Там нет ни одной идеи или идеала. Этим он наверное отличается от Ярослава Качиньского, потому что Качиньский все же имеет какие-то взгляды — хоть подобно Трампа Качинский, даже сам априори не будучи расистом, открывает дверь расизму и насилию. Это видно, например, из того, что нашего коллегу-историка, профессора Ежи Кохановского недавно избили в варшавском трамвае за то, что разговаривал с коллегой из Германии по-немецки, а вагоновожатый в трамвае отказывался вызывать полицию…

 

Но возвращаясь к теме романтизма : в Смоленске мы тоже имели романтический бунт против воли науки: читая записи из кабины пилотов мы отчетливо видим, что пилоты не хотели приземлять, видели, что нет условий, что погода плохая.

 

Но лидеры Польши летели же в Смоленск на годовщину катынского преступления, символического для поляков, так что они просто вынуждены приземлиться вовремя. И не было в этом никакой «злой воли», «mala fides», только пренебрежение указаниями науки и технически-рациональных процедур во имя романтически воображаемого воли: ведь это имеет символическое, почти духовное значение — чтобы там мы были и приземлились вовремя в определенном месте. А не с опозданием — в Минске или Витебске. И никакие холодные процедуры не имеют тогда места.

 

Ты говорила в начале, что это все напоминает 30-е годы. Но не был бы более адекватной аналогии 1913-14 год? Вышла целая масса книг на эту тему — от Гордой башни Барбары Такман до 1913. Год перед бурей Флориана Іллієса — которые суґерують, что для описания нынешнего мира больше подходит аналогия занепадницької Belle époque.

 

— Это был мир, который функционировал в условиях империи. Да, были сильные национальные движения, но никто не знал, что это реально означает: совсем новая карта мира с национальными государствами. Версальская карта —это был большой, либеральный эксперимент, но в определенном смысле несвоевременный. Это была попытка совместить либерализм с национальностью, немного в духе революции 1848 года. Только что тот исторический момент уже миновал, а эксперимент все равно выполнено. В результате национальные государства возникли, но без сильного либерального центра и быстро дошло до крайней поляризации левой и правой руке, без единого центра или пункта стабильности.

 

Но после Первой мировой войны еще ведь верят в большие проекты и большие изменения.

 

— Двадцатые годы-это время пустоты после обанкротившегося порядке, все кажется новым и неизвестным, а старые ценности перечеркнуто, что видим от поэзии к политической рефлексии. В такой атмосфере создается ощущение больших возможностей: экстатический и ужасное одновременно. Но в 30-х годах уже совсем иначе: насколько ранний Александр Оао и польские поэты футуристы имеют ощущение, что нет ничего настоящего, никакой уверенности ни очевидности, следовательно, все возможно, настолько в Милоша и жаґаристів в Вильнюсе можно уже почувствовать намацальні угрозы, а не какую-то нигилистическую пустоту. В этом смысле нигилизм, случайность и невыносимая, великая пустота уступают убеждению о грядущем апокалипсисе. Это осознание масштаба возможной катастрофы разве больше всего отличает эпоху Веймару от времен от Большой Войны: в 1914 году никто не имел понятия, что гекатомба такого масштаба возможна. И Вильгельм и Франц Иосиф хотели эффектно выиграть войну в стиле XIX века, не ожидали взамен тотальной войны, которая уничтожит весь их мир и которая скажет творить новую карту.

 

В 30 годах уже понимают, что может принести следующая Большая Война?

 

— Премьер Чемберлен считал, что его моральным долгом является избежать повторения — ибо покушения в Сараево все уж слишком рвались к бою. Зато среди интеллектуалов доминировало осознание, что действительно поступает что-то страшное, но мы не имеем инструментов, чтобы это сдержать. Достаточно почитать фельетоны Антония Слонимского со второй половины 30-х годов.

 

Сегодня так же? Катастрофизм ныне модный, и одновременно никто не имеет хорошей идеи, как этот хаос убрать.

 

— Я точно имею ощущение грядущей катастрофы и считаю, что люди не понимают, до чего может дойти, если Трамп выиграет в США выборы. Это будет конец либерализма, конец демократии, и, не исключено, конец цивилизации вообще. Представь себе, что именно Трамп имел бы окончательный контроль над атомной бомбой…

 

Но, собственно, почему? Ведь даже президент США не всемогущий. Демократия ведь может защититься даже перед безумцем у власти, вы имеете свои «тормоза и равновесия»…

 

— Мы в США свойственно уже имеем олигархию, потому что после решения Верховного Суда по делу Citizens United, которое позволило поступления любой суммы средств на избирательную кампанию, у нас можно купить практически выборы. Это решение Верховного Суда с 2010 года было роковым. Хотела бы я верить, что демократические учреждения настолько мощные, чтобы мы могли защититься перед таким президентом, но уже не имею к ним доверия.

 

Но поскольку и так у вас царит олигархия, то Трамп не имеет значения. В чем новое качество?

 

— Новое, по крайней мере отчасти, связано с тем, что мы сейчас переживаем по обеим сторонам Атлантики кризис ответственности. Трамп способен сделать что-нибудь, и одновременно не имеет чувство ответственности за свои слова и поступки. Я говорила уже о том, что он не трактует серио на то, что сам говорит, но также не трактует серьезно жизнь других людей — ни жизненных последствий своих слов как, например, тогда, когда повествовал о прививках как о сговоре либеральной элиты. Как то обычно у него начинается: «люди говорят, что…» меня Кондрашка хватил, потому что это слушали миллионы, в результате его слов сколько тысяч родителей может не привить своих детей, а сколько из них в результате этого умрет… Он также любой ценой защищает так называемую вторую поправку — ту о ношении оружия. И в этот способ только усиливает нашу беспомощность относительно таких масакр как в Сэнди Гук или в Орландо — в США фактически вар’ят может купить автоматическое оружие, потому NRA, то есть Национальная стрелковая ассоциация купила себе нашу власть. Орландо является большим городом, в нем есть много полиции, а все же вся полиция часами была беспомощна относительно этого варьята, ибо тот владел автоматическим оружием.

 

А если вся полиция беспомощна относительно друга варьята, то у нас уже нет государства права.

 

Эта вторая поправка право на ношение оружия — это все «во имя свободы»?

 

— Также и во имя теории общего сдерживания, то есть если каждый будет носить оружие, то каждый будет безопасен. Немного так же как с ядерным сдерживания, только что во время холодной войны было ограниченное число достаточно рациональных актеров… Это также есть выражение отсутствия веры в эмпирическую правду, потому что чем больше оружия в обществе, тем больше людей подстреленно или убиты. Это все известно с давних пор, американские университеты, разве лучшие в мире, утверждают это однозначно. Нет здесь никакой тайны, не хватает эмпирических исследований на эту тему — их есть целое множество — но политиков это не волнует.

 

А, может, люди имеют причины не верить экспертам, университетам, авторитетам? Не говорю об оружии, а о том, что различные эксперты много раз служили интересам могущественных и легитимизации власти, а не науке…

 

— Избирателя Трампа это в основном те, что проиграли, и то, как сложилась их жизнь часто является глубоко несправедливым. Но под Трампом жизни им не улучшится, совсем наоборот.

 

Хорошо, но принимая оптимистическую функцию — что Трамп, однако не выигрывает, что надо сделать, чтобы отговорить людей от таких политических идей?

 

— Надо установить основные, гарантированные из публичных ресурсов стандарты уровня жизни, по крайней мере для детей, которые должны иметь, например, стопроцентный доступ к медицинскому страхованию. У нас некоторые дети вообще не ходят к врачам, часто попадают на осмотр только в последний момент, когда уже поздно. Госпитальные отделы скорой помощи переполнены людьми, которые не должны были бы там быть, потому что имели бы нормально попасть к врачу в определенное время. Но поскольку госпитальные отделы скорой помощи является единственным местом, где врачи должны принимать пациентов даже без страховки и без денег, то они и переполнены. Так же есть нужно государственное финансирование приличной школы для всех — теперь школы финансируются из местных налогов от недвижимости, через что в бедных участках нет на школы денег. В этой сфере должен господствовать редистрибуция и они должны быть безопасными — это перверзійна ситуация, когда дети боятся ходить в школу из-за насилия и доступность оружия.

 

Удастся убедить в этом большинство американцев? До «европейского» уровня солидарности?

 

— Наша мания на тему самостоятельности и индивидуализма — каждый должен быть кузнецом собственной судьбы — ведет к абсурдов. Как говорил когда-то Билл Клинтон, «каждый политик хочет тебя убедить, что родился в доме из деревянных балок, которую сам себе построил». Нельзя осуждать людей на подходящие скорее для животных, чем людей условия, а потом жаловаться, что плохо себя ведут… Тем временем мы не только не хотим платить за страхование кого-то другого, в смысле редистрибуції от богатых до бедных, но также осознать, что если мы не дадим детям на протяжении 20 лет ресурсов на приличное образование, на достойные условия жизни вообще, то для части из них в течение следующих 20 лет будем оплачивать место в тюрьме. А показатель заключения в Соединенных Штатах самый высокий во всем мире. Это также редистрибуция, только довольно перверзійна…

 

Великие реформы солидарности в истории приходили после больших кризисов или даже апокалипсисов, например, после мировых войн. Или дальше в США не является достаточно плохо, чтобы что-то в людях прояснилось? Может, должны понести апокалипсиса…

 

— Нет, к сожалению, способность для себя нормализовать и рационализировать ненормальные вещи. Невесту моего брата, которая закончила химический факультет в университете и является теперь студенткой права, воспитывала одинокая мать в Лос-Анджелес и в Лас-Вегас — все ее детство отец провел в тюрьме за продажу наркотиков. И она говорит об этом так: он действительно сидел, но грех жаловаться, ибо между тем для черной девушки с Лос-Анджелес это якнайтиповіше… Обидно, но ничего исключительного. И статистически, в конце концов, это является правдой, но это не есть нормально! Или опять же, восьмилетнего братика одной из опекунш наших детей подстрелили, когда он сидел у себя дома, потому вистрілена в уличной драке пуля прошла через стену. И она также говорит, что малый есть несколько недель в больнице, что будет шрам, но все будет в порядке… Но ничего здесь не в порядке! Это чистое извращение, что мы так легко змиряємось с этими всеми жестокими абсурдами.

 

Ты говоришь: надо, должны… Или интеллектуалы имеют вообще на что-то влияние? Ты занимаешься intellectual history, то должен что-то знать на эту тему…

 

— Не знаю, порой я считаю, что имеют огромное влияние, порой, что ни одного — может это вопрос моего текущего настроения, так же померить это невозможно. Но так или иначе мы должны верить в то, что то, что мы говорим и пишем, имеет какое-то значение, так же это является условием ответственности. Тим имел в Остраве недавно выступление с Андреем Зубовым, это такой классический русский інтеліґент, словно выдернутый из XIX века. И он говорит просто так: мы должны говорит правду, независимо от обстоятельств. Очень мне это понравилось, хоть звучало по-старосвітськи: нельзя отказаться от того, потому что тогда наступит конец всего…

 

Но что можно сделать, как действовать — вне «быть приличным» и говорить правду. Особенно, как никто не хочет слушать…

 

— Когда я думаю о современном заанґажування, то мне приходит на ум Джон Стюарт, когда телеведущий Daily Show — это такой американский Антони Сломінський в XXI веке.

 

Я даже хотела когда-то написать о них сравнительный эссе, хотя мало кто на свете знает их обоих одновременно. Восхищаюсь его исключительной трезвостью человека, который чувствует что обсервує зварйований мир, а все же знает, что надо что-то сказать… Я долго не имела доверия к себе что современных дел — это вопрос ответственности, ведь я ответственна за каждое высказанное, написанное слово. Нельзя видеть вживую и понимать все, только в перспективе истории мы можем приблизиться к пониманию некой целости. А в то же время должны говорить, потому как историки есть уязвимые на дела, которые — как оказывается — другие люди необязательно видят.

 

А можно дать людям осознание того, что делается, повествуя им соответствующую историю? Находя добрую историческую аналогию? Потому что, например, аналогия Мюнхена и аналогия Сараево в интерпретации современности ведут к крайне других предложений…

 

— Здесь не говорится о доброй аналогии, а о понимании, например, в каких исторических обстоятельствах распадается общество и нравственность, то есть какими являются человеческие слабости, когда мы подвергаемся катастрофу. Потому что сегодня мы имеем слишком мало понимания, а слишком много расчетов и вычислений. Надо показать проблему пост-либерализма как-то так как его описывал Карл Эмиль Шорске в известной книжке Fin-de — Siècle Vienna : Politics and Culture. Голос достает политика масс, а не только элиты — тогда буржуазной, теперь экспертно-технократической — и хоть в этом заключается преемственность. Уже нет тех самых идеологий, но есть похожая поляризация и неслыханная хрупкость либерализма, основанного на зародыше общую рациональность, которая оказывается очень плиткой и постоянно нараженою на распад. Ибо не учитывает ни духовных потребностей, ни романтической свободы — и постоянно с этими слабостями бороться. Помнить, что либерализм никогда не дан раз и навсегда, не говоря, что в Центральной Европе он был исключительно эфемерный: появился слишком поздно и начал уходить очень рано.

 

Венские и веймарські истории помогут нам понять эпоху, но откуда мы должны черпать вдохновение к действию? Потому что это вряд ли то самое.

 

— Я как-то склонна симпатизировать диагноза Марцина Круля и Кшиштофа Чижевского, что традиция «Солидарности» была потеряна в пользу капитализма, и невозможно этот опыт просто так повторить — но однако следует искать именно там. Колаковский в 70-х годах диагностировал напряжение между самостоятельностью а солидарностью, эвентуально между свободой, а безопасностью — с месседжем, что никогда не удастся их согласовать, но следует следить, чтобы равновесие не слишком тяготел в злую сторону. И не в том дело, что во времена «Солидарности» поляки овладели каким-то философским камнем справедливой политики и взвешивания этих ценностей; это был, однако, момент, когда по крайней мере такие вопросы себе задавали. Сейчас, как говорит Марцин Круль, мы перестали их себе задавать — а Ян Паточка вместе Колаковським были правы, когда каждый по-своему настаивали, что даже, если нет идеального значения, нет идеального смысла, нет совершенной правды, нет совершенных ответов и решений, то нашим моральным долгом все равно является их непрерывный поиск. Нельзя от этого поиска отказываться.

 

***

Марси Шор — профессор факультета истории Йельского университета Yale, историк Центрально-восточной Европы. Автор в т.ч. книг Икра и пепел. История поколение очарованных и разочарованных марксизмом, Вкус пеплов, Современность как источник страданий.

 

Спрашивал Михал Сутовський

 

Rozmowa z Marci Shore:
Romantyczny bunt woli przeciw nauce w Smoleńsku
Krytyka Polityczna, 26.09.2016
Отреферировал А.Д,

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика