Новостная лента

Секреты хорошей лекции

05.05.2016

Что преподавателю делать со своей свободой? Условия, в которых воспитывали сегодняшних преподавателей, несравнимы с современными; поэтому молодой педагог имеет ощущение полной свободы, а вместе с тем – время полной растерянности. Увидеть преподавателя как живого человека, вспомнить о человеческом измерении академии и антропологию педагогики – такой была цель разговора Ирины Старовойт и Ростислава Чопика, известных преподавателей, коллег и мыслителей, что состоялась в рамках преподавательского коворкинга Центра учебных и инновационных технологий УКУ.

 

Фото: Даниил Ильницкий

 

Г.Ч.: …Я никогда не любил слово «лекция», и считал, что этот жанр – рудимент «совка». Лектор «в классическом понимании» всегда мне напоминал пародийного «товаріща лєктора» из «Карнавальной ночи» Эльдара Рязанова: «Есть ли жизнь на Марсе? Нет ли жизни на Марсе?». Что-то принудительное, занудливе, и без обратной связи. Убежден, большинство в сроке лекция вчувають именно эту коннотацию.

 

Помню испуг одного преподавателя должно быть практическое занятие, а перед тем не было лекции. Как это так? Они же могут что-то не то подумать! На лекции, следовательно, следует обозначить, как это следует понимать, и тогда уже готовы разрабатывать положения на семинарах… А на самом же деле нужно с точностью до наоборот! Об этом я узнал, когда сам начал преподавать в университете.

 

Это был уже время Независимости, никто не стоял над душой, и можно было экспериментировать. Также помог статус начинающего – я был ассистентом и вел практические занятия в отдельных группах; поэтому сначала слушал студентов, а следовательно вплоть имел право прибавить нечто и от себя. Такая последовательность меня очень устраивала: в советские времена я много чего не читал, имел в голове «белые пятна» и «черные дыры», и теперь догонял все вместе со студентами.

 

И.С.: Ты как-то говорил про этот «комплекс непрочитанной украинской классики…

 

Г.Ч.: Собственно! Даже то, что читал, требовало перепрочитання. Поэтому в свои «под тридцать» я имел кучу свежих, по-студенчески острых впечатлений от прочитанного, и таким образом синхронизировался со своими студентами, входил в материал вместе с ними, и с их помощью выверял свои собственные импрессии. Я смотрел, что студенты принимают, а что – нет, когда лампочки зажигаются в глазах, а когда гаснут. Так фильтровались непосредственные впечатления, и на сите оставалось апробированное.

 

Когда дальше довелось читать лекции, я упорядочил и озвучил именно эти достижения, вынесенные из практических. Эта основа у меня до сих пор остается; разве время к времени добавлю актуальную новинку. Конечно, так – через беседу со студентами – труднее. Проще выучить, відтарабанити и не волноваться. А так каждый раз «устами младенца» какую-то неожиданность могут подсунуть, и ты теряешься. Хотя, конечно, никому в этом не признаешься…

 

И.С.: Что-то не хочу соглашаться. Трудно представить те студенческие неожиданности относительно тебя!

 

Г.Ч.: Да, это редко, как исключение. Преимущественно (собственно, благодаря такой методе) студенты приходят заряженные положительно, и тебе гораздо легче перехватывать эту эстафету у них. Они сразу включены, даже если заранее не читали. Из опыта знаю: чтобы хорошо получались лекции, обязательно вначале со студентами надо установить контакт. Они должны первые что-то сказать – дать пас; и тогда забиваешь гол. Когда сразу начинаешь от порога, от печи, то как правило где-то полупары невнимательно слушают. А так сразу дал несколько вопросов – и, во-первых, они уже думают, а во-вторых, чувствуют свое участие.

 

И.С.: Я думала об этом не раз. Людям, которые начинали преподавать в 1990-х или в начале 2000-х, формулу преподавания надо было перевинаходити. Мы видели слишком мало положительных примеров, мало людей, которых хотелось подражать в профессии. Или у тебя были люди-образцы? Какой твой опыт учебы в Черновцах? Ты выкладываешь в одном университете, но готовил тебя другой университет…

 

Г.Ч.: У меня был такой преподаватель – Анатолий Николаевич Добрянский. О нем мало знают за пределами Буковины – он преимущественно не писал, а говорил; реализовал талант в устном жанре. Поэтому считаю своим благодарным обязанностью всюду рассказывать об этом человеке, прокламувати его как несравненного лектора, в эталонном смысле этого слова. Вместо объяснять «на пальцах» феномен его методики, лучше процитирую свое воспоминание «Музыкант педагогики» из коллективного мемуарного сборника «Буковинский Златоуст Анатолий Добрянский»:

 

«Образ-воспоминание, что неизменно вызывает у меня чувство духовного комфорта: классически солнечное майское утро; в высоком окне 66-й аудитории университетский дворик, насыщенный свежей зеленью; стереоскопійне разнообразие архитектурных конфигураций от Главки; невероятно буковинские вышиванки крыш на фоне чистого неба; цветут магнолии; Добрянский читает лекцию… Он «в ударе», а так сказать «читает» – мало и не вполне соответственно, так как он «поет»… Эту метафору, конечно, придумал не я. Черновицкие студенты многих поколений пользовались им так часто, аж забывали, что это метафора.

 

Насколько очаровывала его манера исполнения, настолько шокировали отзывы некоторых однокурсников, что, мол, интересно послушать, но ведь надо еще и экзамен сдавать. Нарекания коллег по цеху тоже вращались вокруг «записи»: вот «поет», а лучше вложил бы те арии в книги, статьи; такой дар «летит в воздух»… Это напоминало критику музыканта, которому советуют вместо играть на сцене, сесть и записать «это все» нотами.

 

«Искусством» разрешено быть скульптуре, живописи, музыке или театру, и уже даже литературу справочный клише располагает где-то рядом, вроде «литература и искусство». Что уж говорить о науке, в том числе педагогику? Все остальные области человеческого деяния оказываются «за скобками», находятся с искусством в суряднім связи.

 

Конечно, имеется в виду только то, что соответствует требованиям собственно искусства – самого высокого из ступеней иерархии качества, искусства «по вертикали». Где-то в самом низу этой лестницы тиражируют свои табуретки неутомимые ремесленники; где-то посередине поденно «свидетельствуют уровень» специалисты-специалисты; а наивысшее – такие, как Добрянский, то есть художники.

 

Можно быть «богомазом» в живописи, «халтурщиком» в музыке, а можно – поэтом в мостостроении (как Патон, воспетый Борисом Олейником), музыкантом в архитектуре (барселонець Гауди), и, конечно же, музыкантом в педагогике.

 

Веду речь не только о тематическую специфику интересов эрудита-музыковеда Добрянского (литературоведа, чьи «фирменные» предпочтения (скажем, П.Тычина) определяла своеобразная сублимация музыкального дара в слове (по образцу незабвенной Леси или Ольги)), и не о чисто внешний формат его лекций, о чем уже говорилось. Это разве отправной пункт к разговору, которую Анатолий Николаевич готовил и проводил по той же методике, что и музыкант свои партии. Сначала разучивание партитуры (чтение произведений и критики), следовательно – наигрывание сквозного мотива (компоновка призбираного материала в определенную сюжетную преемственность), дальше – аккорды, быстрые пассажи, и другие более тяжелые места, требующие отдельного отработки (внутренние связи между фактами, проблемные узлы, параллели со смежными темами), и наконец, когда все позади, наступает черед музыки – собственно, музыки – ибо тогда «все» можно заиграть…

 

Как известно, плохой педагог диктует, хороший ориентирует, гениальный – вдохновляет! Когда студент испытал катарсиса, он без принудиловки найдет и изучит все, что следует. Было бы только желание. После лекций Добрянского оно было. Мне до сих пор лучше всего помнятся его пары; хотя тогда, перед более чем двадцатью годами, также слушал их, почти не ведя конспекта, фиксируя разве отдельные, особо яркие эпизоды-фрагменты-факты. Он готовил своих учеников не к схоластического экзамена, а до органического бытования в литературе. Он прививал вкус и слух, обладая которыми, каждый сам даст себе раду в изобилии культурных явлений. Имеешь удочку – наловишь и рыбы, имеешь компас – найдешь дорогу. Имеешь в сердце камертон от Добрянского – непременно сумеешь различить истину и фальшь».

 

И.С.: То вот оно откуда!.. Или пытаешься подражать своему учителю?

 

Г.Ч.: Это подсознательный диалог, но не подражания. Иногда увлекаюсь, и невольно впадаю в его тон – начинаю говорить быстро, вдохновенно, словом, «петь». А потом наступает момент – и сбиваюсь, останавливаюсь. Обнаруживаю, что повис над пустотой; словно забежал в чужой огород. Ничего удивительного: Добрянский был холериком, я – флегматик; он преимущественно воспроизводил настроение, атмосферу, любував форму определенного явления; я же пытаюсь показать явление в развитии, постепенно дойти до сути, до зерна, из которого оно выросло; а это уже иной ритм.

 

Ритм – вот ключевое. У каждого он свой, и только свой надо заботиться. Как-то Богдан Козак нас пытал, готовя к Шевченковского вечера. Говорил, что в спектакле главное ритм; актеры, режиссер должны уловить ритм этого именно спектакля и придерживаться его. То же самое касается и лекции.

 

Надо взять на старте тот шаг, когда мысль идет синхронно с языком. Тогда ты об’єктивуєш себя настоящего на этих студентов. Аудитория должна чувствовать, что тебе комфортно. Не нужно ни слишком волноваться, ни быть излишне самоуверенным и расслабленным. Уверенным надо быть для себя, в смысле, – очень уверенным в важности того, что должен сказать и что сможешь это сделать, потому что хорошо знаешь материал. Надо правильно настроиться перед лекцией, а для этого желательно каждый раз что-то новое прочитать – чтобы подключиться к энергосети необходимой темы (новый произведение, который не читал, или освежить уже читано, запричаститися материалом). Эмоцио влияет на рацио.

 

И.С.: Словно перед спектаклем… Это настолько серьезно?

 

Г.Ч.: И так, и совершенно наоборот. Нельзя быть чисто лектором – тогда из ученого превращаешься на школьного учителя, чуть более осведомленного. В университете только устной ипостаси мало; нужно еще что-то исследовать. Это опять наследие советских времен: у нас отдельно академическая наука и педагогика. За действующих нагрузок в университете преподаватели не имеют времени заниматься наукой, сосредотачиваться на глубоких исследованиях, сидеть в библиотеках. Академические ученые наоборот становятся книжными молями, отрываются от связи с живой жизнью, ставят перед собой схоластические темы, и способ обработки тех тем – позавчерашний.

 

В цивилизованном мире это давно сочетаются. Часть нагрузки – часами, часть – научными листами, и ты должен отчитываться и за то, и за это. У нас же качество того, что ты пишешь, никого не волнует – лишь бы ты пришел на пару. Последствия – соответствующие.

 

Лучше всего удается лекция, когда утром писал статью, а потом направился на пару. Студент чувствует, что ты чем-то важным занимаешься. Ты пришел поделиться, скажем, «путевыми заметками»: что-то новое открыл, выяснил, и уже эмоционально хорошо чуєшся, возвышенный; самое время – до студентов. У них должно быть ощущение причастности к общему научного цеха, где идет постоянная работа. А лекция – это просто собрались умные люди поделиться тем, чем живут. Лекция – это не главное; это только верхушка айсберга, а сам айсберг – самообразование, работа «в лаборатории», творческая работа. Лекция – это только настройка, вдохновение на эту работу. На лекции не нужно пытаться сказать «все»: во-первых, всего не скажешь, а, во-вторых, ты должен им дать не рыбу, а удочку. Они должны сами найти, должны захотеть это сделать. Функция лекции преимущественно эмоциональная, настроенческая.

 

И.С.: Я помню себя аспиранткой в университете, и одного из очень хороших своих преподавателей-лингвистов (он просто конгеніально преподавал общее языкознание). Вот стоит проф. Бацевич в коридоре, и вижу по его мимике – он несчастлив. И я говорю: «Что, у Вас сегодня плохой день?», а он отвечает: «Да, я иду десятый раз в жизни читать ту же лекцию». И я говорю: «И что?», а он: «Понимаете, я приду, а они опять ничего не знают, это уже другие студенты, и так каждый год». Я тогда для себя четко зафиксировала этот «ага-эффект»: даже с этой лекцией из года в год что-то же должно происходить. Иначе ты действительно потеряешь тот драйв, потеряешь как лектор «джазовую импровизацию». И еще помню переписку с Даниилом Ільницьким, не так давно: «Для того, чтобы быть интересным другим, ты должен быть интересным самому себе».

 

Г.Ч.: Эта проблема согласования нормативности с актуализацией и импровизацией у меня решалась как-то сама по себе. К примеру, на факультете иностранных языков я двенадцать лет имел курс современной украинской литературы. В течение этого времени было ощущение, будто сжимается мех аккордеона. Сначала я его развернул: набрал воздуха, то есть заангажировал все, что читал и знал состоянию на стартовый момент. А дальше с каждым новым семестром сжимал, ущільнював, фильтровал. Я видел, что интереснее, – и то оставалось. А тем временем (это же современная литература) выходили новые книги, проходили дискуссии, и мне становилось полезным это освободившееся место, пространство для добавления нового.

 

Этот курс показал мне: всегда должен быть момент актуальности, именно с него следует начинать хорошую лекцию. Мы, гуманитарии, как правило должны преподавать давноминуле, что само по себе не тронет студента. Поэтому надо постоянно включаться в эту розетку актуальности, а от того уже выходить на плановую тему. Момент и вечность должны работать друг на друга. Как в «Менталитетах» формулирую свое методологическое лозунг: «О современном писать как о давно известное, а в прошлом находить то, что интересно в наше время».

 

И.С.: Я хотела переспросить о наблюдении за студентами. Чем дольше мы работаем, тем больше имеем такого опыта – живого, теплого и похолоділого; тем более сравниваем: а какими мы были студентами? А какие они сейчас? Которые были десять лет назад? Ты чувствуешь эту динамику, смену? И если да, то в чем она заключается?

 

Г.Ч.: Конечно, чувствую. Как говорил какой-то античный философ: «Куда катится нынешняя молодежь?». Я постоянно испытываю комплексы: так не умею с компьютером, как они. Зато я имею то, чего не имеют они, и понимаю ценность того, что не имеет права пройти. Например, я постоянно пропагандирую бумажную лектуре. Всегда на экзамене спрашиваю: какого цвета книжка, какого формата, Вы ее нюхали? Книжки надо нюхать. Лучше всего пахнет или очень старая книга, или только что напечатана. Очень старая – той книжной плесенью, которая сигнализирует, что сейчас будет какая-то тайна. А только что напечатана пахнет типографской краской и интригует новизной…

 

И.С.: С внешним независимым тестированием имеем проблемы – с учебой к нему, с тем, как и что дети готовятся сдавать. Ведь на самом деле, иначе можно тестировать. Давать вопросы не только на пассивное зазубривание, но и тесты на творческое решение.

 

Г.Ч.: Как на меня, пусть будет хотя бы ВНО. Там есть опорные знания, мне даже их хватало бы – чтобы было от чего оттолкнуться. Хоть что-то, чтобы не ноль. Я не буду протестовать против ВНО: лучше конкретный минимум, чем абстрактный максимум.

 

Помню, как был в приемной комиссии в 1995 году – попал на единственный экспериментальный год, когда писали сочинения. Это было ужасно оценивать: субъективизм, у каждого свой критерий; объясни потом, почему так, а не эдак. Невозможно иначе: ВНО, а уже потом творить.

 

Хотя и здесь – не к плюс-бесконечности; времени отпущено немного. Мы еще успеваем их сформировать на первых трех курсах. И как радикально студенты меняются на четвертом! Они думают уже крайне прагматично: где работать, сколько зарабатывать (многие уже и работает), просто не имеют времени учиться. Первый курс еще очень інерціює от школы, испуганно зубрит. А вот второй-третий – это идеальные курсы.

 

Я убежден, что только в возрасте 18-20 лет человек что-то читает по-настоящему, и ее можно через книгу чему-то научить. Дальше – в основном что-то развлекательное, или вообще не читает. Или уже такая «мудрая», что от нее все как от стены отражается. В школе еще слишком юные, все подряд учат, и поэтому каша в голове. Студенты – идеальный возраст: еще не испорчены, еще нормально читают. И здесь важно развить их природное чувство текста, поощрить хороший вкус, развить умение самим ориентироваться, подбирать нужное.

 

И.С.: Знаю, что ты полегшуєш им это не только как преподаватель. Он такую накладную книжечку вижу, горчичного цвета…

 

Г.Ч.: Спасибо, к ней и подводил. Для наглядности рекомендую «Горчичное зерно» – избранное из Ивана Франко в моем благоустройстве. Это в «Лілеї-НВ» задумана серия «Мастера украинской прозы». Пока вышли Стефаник, Франко из классической серии, и Андрухович, Лишега – с современной. Василий Иваночко захотел подать такую вырезку, «филейную часть» каждого писателя, чтобы подцепить на крючок не-филологов.

 

Ведь в Франковых пятидесяти томах есть хорошее и разное, и теряется то хорошее в разном. А надо, чтобы не губилось. Я даже не сдавал себе дела, почему выбрал именно эти произведения. Обратил внимание, во-первых, что они мне нравятся. Во-вторых: франкознавци, как соберутся где-то в своем кругу, то преимущественно эти произведения цитируют. Даже франковед читает их просто для себя, для того, чтобы подсказали, «как на свете жить», а не для исследований и научных отчетов. И вот парадокс: в школьной программе этих произведений… не оказалось! Несколько лет назад включили «Сойчине крыло», вот и все. То есть Франко, который интересует по-настоящему, для образования и воспитания молодежи не предусмотрен! И не только Франко.

 

Вот, скажем, следующей в классической серии будет Кобылянская. Посмотрел – опять же: в школе все другое, чем то, что мы хотим предложить. В Кобылянской является геніяльні новеллы «Меланхолический вальс», «Время», «Природа». Куда там «тургенєвським» девушкам! Там повсюду то, чего так нуждаются юные украинки: аристократичность, утонченность, когда девушка формирует себя, чтобы реализоваться в жизни, в конце концов, чтобы ее заметил парень – и чтобы его к себе приравнять. Зато «Землей» засыпают тех аристократок. «Земля» была в программе с советских времен, потому формировала колхозную сознание: надо было показать, что через землю братья убивают братьев, а значит, идите в колхозы. А зачем сейчас это? Ужасная депрессия, отчаяние?

 

Школьную и университетскую программы следует полностью переформатировать. И исходить не от благих пожеланий составителей, а непосредственно от запросов учнівсько-студенческой аудитории. Примерно в тот способ, о котором я говорил вначале, когда вспоминал свои практические занятия. Так мы и гражданское общество должны формировать – «снизу»; и всю педагогику – соответственно.

 

Перед этой «лекцией о лекцию» я застановився над примерами, которыми лучше всего объяснить такую методологическую инверсию. Вот, скажем, «Лесная песня» в постановке театра Курбаса. Помню негативную реакцию госпожи Веры Вовк из Бразилии несколько лет назад: как это можно такое делать с «Лесной песней»?! Я сидел возле нее и любовался ее возмущением, таким искренне-наивным. Так же считают многие из старшего поколения. Как это можно, чтобы такая дикая нимфа скакала на шею Лукашу и визжала?! Почему Мавка в момент адаптации к «соломенному» быта переходит на «общєпонятний», становится недоброй, агрессивной?! Почему Лукаш такой угловатый-аж-глуповатый? Почему попросту все не так, как всегда было?

 

Этот «когнитивный диссонанс» от того, что с детства нам «Лесную песню» в школе показывают как произведение сентиментализма. Мавка в ночной рубашке смотрит вдаль, и такая она нежная, слезливая, и эти все лесные жители положительные априори. Привыкло мы относимся к этому как к чему-то несомненно сакрального, лирического, лелійного… Но, если ты, например, христианин – как тот деревенский парень Лукаш – и заходишь в лес, а тебя со всех сторон атакует лесная нечисть, то ты не сразу одолеешь предубеждения к ним. Ты должен перейти этот порог: сначала пугаешься, теряешься. Такой он в этом спектакле – неприрученным. Ему говорили, что это нечисть – он должен быть удивлен. А потом уже постепенно открывать, что это не совсем так. Все его откровения должны передаться зрителю. И он начинает видеть, что лесной свободный мир лучший, чем тот, проникнутое соломенным духом… Режиссер Андрей Приходько был далеким от школьных интерпретаций и воскресил классическую вещь – посмотрите, какие аншлаги! Только в такой способ можно и нужно читать классику. И студенты должны это понимать.

 

И.С.: И так мы перешли к оды тихом росту без всякой школы и, возможно, без университета…

 

Г.Ч.: Нет. Я верю, что школа, университет будут иные – некогда. Просто чтобы их изменить в правильном направлении, следует стать на место студентов, учащихся. Мы сами, преподаватели, не можем знать, как оно должно быть. Нужно выверять свой камертон «неученым глазом» – первым, непосредственным восприятием самого молодого нашего современника. Он читает правильно, потому что он просто читает.

 

И.С.: Спрошу еще такое: а как ты знаешь, что удалось? Очевидно, чтобы подводить итоги, уже должна быть большая часть курса пройдена. В конце твоего курса – устный экзамен. И вот как ты наблюдаешь, что с этой группой или с этим потоком действительно удалось? Возможно, иногда бывают какие-то такие штуки, что ты понимаешь, что «не пошло»?

 

Г.Ч.: Для меня главный критерий – те лампочки в глазах, о которых я уже говорил. Удалось – чувствуешь «корпускулярно», «кожей»; и сам чувствуешь, и студенты после лекции благодарят. Когда этого нет – значит, есть над чем работать. Хоть стараюсь не переживать слишком, потому что не лекции в жизни главное.

 

Экзаменов не люблю. Я добрый человек, и не хочу никого огорчать. Двоек не ставлю. Ставлю «51», если уж совсем плохо. Тогда, как правило, они уже сами просят «троечку»… Я не могу срезать человеку стипендию. Знаю, в какое время живем. Это очень травмирует молодого человека – жить совсем без карманных денег. Бедность унижает.

 

Не считаю, что другие, запугав, лучше научат. Меня очень нервирует, когда студенты что-то конспектируют на моей паре, ибо в них какая-то строгая преподавательница или преподаватель. У меня это вызывает бешеный протест. Говорю им: вы сами будите зверя в преподавателю, видите, что добрый – и садитесь на голову, то не удивляйтесь, что он потом становится злым. У нас в Черновцах был Илларион Илларионович Слинько. Читал двухгодичный курс синтаксиса, который мы называли «слинтаксис». Он мне тройку поставил – ибо всем литераторам тройки ставил. Я этот «слинтаксис» учил целое лето, чтобы спасти красный диплом; и с горем пополам сдал на четверку. Но потом (хоть убей!) напрочь все забыл. Из страха не можно действительно усвоить. Добрянского, которого я не конспектировал, почти все помню.

 

И.С.: На твое мнение, как другие учебные события формируют наших студентов? Или ты чувствуешь какую-то помощь от того, что они живут во Львове, учатся именно здесь, имеют доступ к чему-то, что ты когда-то не имел, потому что это были другие времена и другая культурная ситуация. Или шлифует позауніверситетське жизни людей в университете?

 

Г.Ч.: Сначала – самая прямая ответ на этот вопрос (то есть, не вполне ответ) – относительно Львова. Мне очень помогает: рассказывая о Франко, могу оперировать культурологической топонимикой. Вот за такими адресами он жил, вот здесь сидел и такое-то написал, вот здесь полемизировал с молодомузцями, а сейчас здесь изготавливают ключи… Когда-то даже водил студентов теми местами; а преимущественно нет необходимости, потому что знают Львов, и могут сами посмотреть.

 

Украинская литература второй половины ХІХ – начала ХХ веков (а я эти периоды как раз выкладываю) через Львов реализовалась; здесь полно всего можно конкретно показать на местности, тут в библиотеках есть то, чего больше нигде нет.

 

Но ты спрашивала не только и не столько об этом. Главное ведь люди – человеческий, а не «топонимический» контекст. И здесь Львов предлагает самодостаточное среду, чтобы студенты развивались и вне стен университета. Театр Курбаса, книжные презентации в «Есть», публичные лекции, дискуссии, концерты, гастрольные спектакли… Когда хочешь, дашь себе совет. И все это компактно, на пятачке центра города.

 

Львов немаленький, и одновременно комфортный, уютный. Здесь хорошо учиться, жить культурной жизнью. Киев мне великоват: широковаты улице, длинноватые расстояния, слишком много сквозняков, и та зібраниця зівсюдна, столичный снобизм… А вот Франковск, Черновцы маловаты немного. Я их очень люблю, имею там друзей, много в жизни связано, чувствую их неповторимую креативность, но, несмотря на «Макондо в центре Европы», несмотря на «маленький Париж» – это слишком «акустические» города (за Франком). Там слишком все-все о всех знают, особо не разминаются.

 

Отчуждение большого города – травматическая для психики вещь, и оно дает свободу. Должен быть баланс между провинциальным уютом и ощущением большого города. Во Львове есть этот баланс; в Черновцах, Франковске в университетах, к примеру, меня короблять сумки в рядах между партами в пятницу. Большинство студентов там из недалеких сел, и только пятница – уже не с кем говорить. Там город – часть окружающего краевого ландшафта. Львов – «город в себе»; оно – мир, который формирует и сам по себе.

 

И.С.: Ты сказал о провинциализм. Я хотела спросить: а что преподавателю делать, чтобы тоже не спровінціалізуватися? Как, например, путешествия влияли и влияют на тебя? Разные ситуации, когда ты сам себе бросаешь вызов…

 

Г.Ч.: Для наглядности использую еще одну свою книгу – «Менталитеты». Здесь есть и о том, как путешествия влияют на меня. Это имеет прямое отношение к сегодняшней «лекции о лекции». Колумнист журнала «Країна» Виталий Жежера говорил, что тексты с «Менталитетов» на него производят впечатление записанных добрых лекций, устных рассказов, «и это здорово!». Мне такой комплимент очень важен: во-первых, уважаю Жежер как колумниста; во-вторых, это действительно так и было. Во время путешествий – и реальных, и виртуальных (при чтении «непрограмових» книг, просмотре кинофильмов) – всегда возникают свежие идеи. Потому что ты выходишь за обыденные рамки, происходят перекрестные реакции привычного и нового. Те идеи меня так захватывали, что сразу же делился ими с женой, друзьями, студентами на лекциях. Сперва рассказывал, а затем уже заключал в эссе. Конечно, в процессе писания много бонусов прибавлялось, но основа оставалась еще и устная. Поэтому те тексты живые.

 

Устная речь исходит изнутри, от сердца, словно из одного пучка. Присутствие собеседника сразу же корректирует ритм, композицию, последовательность. Ты видишь, когда он оживляется, и именно тогда подробнее развиваешь, именно здесь акцентируешь.

 

А когда пишешь научную статью, заботишься прежде всего о том, чтобы «раскрыть тему». Там следующее получается из предыдущего, и вив’язується от пункта к пункту, а не все из одной точки. Поэтому когда лекция – озвученная статья, это, как правило, провальная лекция. Мне весит свести воедино законы писания и речи. Да и не только мне. Где-то есть у Джека Лондона про страх перед пустыней белой бумаги, о барьер между мыслью и записанной мыслью. И Тарас Прохасько где пишет, как ложится, кладет на грудь диктофон и наговаривает, а уже потом из того записывает – чтобы сохранить непосредственность течения мысли.

 

Главным критерием хорошего устного выступления до сих пор есть: о, он «без листка говорил! Но кто из нас не знает ситуации, когда где-то на конференции пробуешь без листка, а тут – ступор в голове; будто все знаешь, а связно выложить нечего. Тогда готов под землю запастись. Очевидно, нужна какая-то синтетическая форма – чтобы без листка и в то же время без ступора. Я для себя разработал такую методику.

 

Сначала дома самому себе и воображаемой аудитории следует рассказать то, что имеешь сказать публично. Поэтому сразу же, по свежим следам, записать именно так, как рассказывалось, и – пожить с тем какое-то время. Перечитывать периодически, вносить коррекции, но кардинально не менять. И тогда наступает время «икс»: ты выходишь на публику, говоришь без листка, но он – под рукой, напечатанный крупными буквами. Все идет хорошо, начало всегда помнится, но в конце момент ступора наступает – и дальше… Ты спокойно, словно переводя дыхание, опускаешь глаза в листок, находишь нужное место, от которого (ах, жаль) уже нужно читать, и обнаруживаешь… что нет, не нужно! Потому что ты все помнишь! Нужно было напомнить лишь последовательность, а текст есть в тебе, ведь только ты заключал его именно в такой ипостаси, в которой он в тебе живет, так он тебе промовлявся. То есть, готовясь к публичному выступлению, главное в его основу заложить не статью, а устное повествование, именно твой рассказ. Включить твоего внутреннего «Деда Панаса».

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика