Новостная лента

Семейный альбом киевской черновчанки

03.10.2015

Известная писательница рассказывает о украинские Черновцы и о книге, над которой работает, – “Семейный альбом”.

 

 

Наш разговор с госпожой Софией начинаем, шпацеруючи центром буковинской столицы. Улица Ольги Кобылянской. Именно она возвращает писательницу в раннее детство, когда с бабушкой приезжала в город, а вокруг была еще «австрийская» атмосфера.

 

Многое изменилось в Черновцах с тех пор, но, как было в этом прекрасном городе когда-то, София Майданская попробует рассказать в книге “Семейный альбом”. В ней историю Черновцов будет показано через историю трех поколений родных для писательницы лиц: бабушки и дедушки, которые учились в украинской учительской семинарии и 1913 года присутствовали в Народном доме, когда там уже тяжело больной Иван Франко читал своего «Моисея; мамы – гимназистки православного лицея “Liceul Ortodox”, которую упекли на десять лет на «курорты» Гулага; самой Софии Майданской, рожденной на дальнем Урале, где отбывала ссылку ее мама.

 

София – не только писательница, но и талантливая скрипачка, закончила Львовскую консерваторию, и автор многочисленных сценариев литературно-музыкальных мероприятий и фестивалей, первым из которых был сценарий фестиваля “Червона рута – 89”.

 

 

София Майданская уже давно живет в Киеве. Но о Черновцы и, в частности, Садгору, где вырастала, никогда не забывает. И два произведения – повесть “Прощеное воскресенье” и роман “In te speravi. Надеюсь на тебя» – написаны на основе истории ее семьи. Истории, о которой в советские времена не приходилось говорить…

 

 

«Война прервала учебу дедушки в Черновицкой учительской семинарии»

 

‒ Госпожа София, история Вашего детства поражает… Вы впервые увидели свою маму, когда уже ходили к начальных классов…

 

‒ Я имела всего несколько месяцев, когда бабушки написали из мест лишения свободы, где моя мать как политический заключенный отбывал свои десять каторжанських лет в зоне Гулага, и сообщили: если она не заберет младенца до 8 месяцев, то его отправят в детский дом, где сменят фамилию, и потом нечего будет меня отыскать… Дедушка тогда работал директором школы в молдавском буковинском селе Острица, бабушка была учительницей. И тут бабушки, для которой в молодости путешествие в Вену или Букарешту казались самым длинным путешествием, пришлось, как той «жоні декабриста», преодолевать путь до Москвы, а оттуда – самолетом на Урал. Меня она фактически спасла, потому что привезла на Буковину тяжело больного ребенка. Продолжались голодные 1950-е, и спасая меня от смерти, бабушка потеряла своего младшего сына Остапа, пятилетнего мальчика, которого в семье называли Синцьом, – он перестудився и умер от порока сердца. Бабушке было уже около 50-ти, когда родился маленький мамин брат…

 

Некоторое время мы еще жили в селе Магала, где я закончила первый класс молдавской школы. Помню с детства, когда меня спрашивали, кем я хочу быть, отвечала: «Мірясою». «Mireasa» ‒ это румынской «невеста». Я всегда с благоговением смотрела на девушку, убранную до брака, особенно на ее головной убор – удивительную, высокую, сияющую корону. Оттуда, с Острице и Магали, бабушка летом почти каждую неделю брала меня с собой на черновицкий старый Русский кладбище, где был похоронен Синцьо (Остап).

 

‒ И это было Ваше первое знакомство с Черновцами – там, на кладбище?

 

‒ Да. Самое интересное было тогда, когда на кладбище приходил дядя Ілльо ‒ бабушкин старший брат, который жил с семьей в Черновцах, через дорогу от музея Ольги Кобылянской. Бабушка обычно неподвижно сидела на лавочке, возле могилы сына, а дядя водил меня по кладбищу – заросшими тропинками и аллеями, читая вслух эпитафии, написанные збляклим золотом на нарядных могильных плитах: латинском, немецком, польском, румынском, украинском. Начитавшись одісланих в вечность посланий, дядя Ілльо, каждый раз, непременно подходил к могилам Юрия Федьковича и Сидора Воробкевича и таинственно, словно заклинание, начинал рецитувати стихи двух буковинских гениев: «Звезды по небесном граде и по одной, и в общине, как любо заснияли, где жовняре покоились…» (Ю.Федькович), «Мово родной, слово родное, кто вас забывает, тот в груди не сердце, только камень имеет…» (С.Воробкевич). Семья дяди знала лично Ольгу Кобылянскую, они были соседями и часто общались.

 

Дедушка писательницы со старшим братом Дмитрием, в офицерской школе “на Чехах“.

 

 

Сам дядя Ілльо учился в Венском университете, имел прекрасную память, особенно исторических дат, начиная от времен античного мира, чем очень меня удивлял. Они с моим дедушкой познакомились во время Первой мировой войны, оба были офицерами австрийской армии. Война прервала учебу дедушки в Черновицкой учительской семинарии и, получив официальное письмо от доктора Василия Симовича, который на то время работал в Вене, дедушка добился разрешения от военного командования, и в лютую военную зиму поехал в Вену – сдавать матуру. Закончилась война и возвращаясь домой, дядя Ілльо пригласил своего фронтового побратима погостить в родовом имении. Дедушка согласился, и они вдвоем поехали в село Тевтул (теперь Зеленый Гай Новоселицкого района).Так встретились дедушка Николай с бабушкой Евдокией.

 

— А сам дедушка из Черновцов?

 

— Мой дедушка родился в 1892 году и до Первой мировой войны учился и жил в селе Рогожная, что ныне входит в Садгорского района города Черновцы. Рогозная еще и по ныне представляет собой некий оазис древних буковинских традиций и обычаев среди модерна старой австрийской застройки и хрущевок и высоток новейшей архитектуры, что для меня стало поводом написания повести «Прощеное воскресенье».

 

После щонедільного похода до Русского кладбища, мы заходили на чай к дяде Илье, шли с Рінґпляцу (Рыночной площади) Панской (улицей А.Кобылянской). После пыльной сельской дороги, этот поход казался карнавалом, ибо здесь царил приятный шум и не было машин, только по отшлифованном подошвами брусчатке, неспешно шпацирували взрослые с празднично одетыми детьми, которые напоминали оживших кукол.

 

Семья Ильи Раєляна жила в двух комнатах дома, что принадлежал Штефану Кінашу – родному брату тети Оли, жены дяди Ильи. Это была старая бюргерська, приземистое усадьба, построенная, вероятно, еще в конце XVIII века. Через темные сени входилося к их душистой große Küche. Эта кухня всегда пахтіла тортами и пирожными, на стенах висели салфетки с вышитыми «косичкой» и «гладью» жанровыми картинками на фоне альпийских лугов. Посреди этой необычайной кухни стоял незыблемый, как и сам дом, большой дубовый стол, за которым всегда сидели люди. Гости были разные – от респектабельных господ в неизменных камізельках с дорогими часами на серебряной цепочке, каким был и профессор математики, младший брат господина Кинаша, дядя Франьо (Франц Кинаш), известный скульптор доктор Афанасий Шевчукевич – яркий представитель украинского экспрессионизма, так и убогие, которых бы сегодня назвали «бомжами», но тогда, в начале 1950-х под ветхою одежкой могли скрываться лица, которые чудом избежали арестов и Сибири. Идя на базар или с базара, с кошами и бисагами, сюда заходили люди из окрестных сел. На этой щедрой кухни, не раз гостившая в Черновцах, бывала со своим неизменным блокнотом, Ирина Вильде.

 

Меня удивляло, что принимая постоянный поток гостей, хозяева этого щедрого стола ни не миг не прекращали работать. Я часто видела, как дядя Штефан в большом полив’яній башке замішував пышные кремы для тортов и пирожных, которые готовились на заказ, для торжественных событий. В саду, перед домом хрустели капусту упитанные кролики, а просто через дорогу, со стороны улицы Димитрова, был музей А.Кобылянской. Еще при жизни писательницы, они общались, как соседи, а после смерти стали музейными работниками на ее усадьбе.

 

— Наверное, именно эта усадьба стала для вас своеобразной школой?

 

— На половине дяди Ильи и тети Оли, к моей диспозиции были толстенные тома «Всемирной истории». Зато на стороне вуйка Штефана и тети Штефанки была сплошная сладость: я и до сих пор жалею, что за запахами хрупких, воздушных, кремовых замков не слышала ни одного разумного слова известной профессуры, художников, писателей.

 

Дядя Ілльо, как и дядя Штефан, также был музейным работником, лишь в Черновицком краеведческом музее – еще тогда, когда музей был размещен в роскошных залах резиденции Митрополита, значительно позже музей перекочевал на улицу Кобылянской. Имея непревзойденную память библиографа, дядя Ілльо в свободное время приводил в порядок библиотеку старой профессуры, в том числе и библиотеку скульптора, доктора Афанасия Шевчукевича, которая насчитывала тысячи томов по медицине, философии, изобразительного искусства, отдельную нотную библиотеку, часть которой перешла мне в наследство.

 

Дядя Штефан Кинаш еще по старой австрийской власти был строителем. Уже по Румынии имел довольно прибыльный бизнес: за малую цену покупал ветхие дома, которые уже дышали на ладан, и на месте старого сводил новое – дома с апартаментами в новейшем стиле конструктивизма. И дом, в котором они теперь жили, был куплен в конце 1930-х с целью его сноса, и началась война, и именно эта старая, невзрачная здание вирятувала семью от Сибири, потому что внешне напоминала пролетарскую обшарпанную лачугу. И никто не догадывался, что за облущеним штукатуркой, укорененные крепкие крепостные стены, здание, выстоявшее здесь два века и, пережив старую Австрию, недолговечную Румынию и СССР, будет стоять, как Хотинская тверджа, может еще и не одно столетие… Супругов панства Кінашів был бездетным. После войны, на Русском кладбище часто можно было застать голодных, беспризорных детей, просили милостыню, их родителей эшелонами вывозили «поднимать целину» или валить тайгу, а они, «куркульська мелюзга», старались как можно дольше не попадать в объятия счастливого, советского дєтдомівського детства… И такой холодной, голодной погоду, зимой тетя Штефанко нашла мальчика, который уже замерзал под стеной часовни. Принесли малого домой, отогрели, накормили, а потом усыновили. Я хорошо помню этого красивого, черноволосого юношу, звался Фильо.

 

 

«Василий Стефаник пригласил рогізнянський оркестр скрасить его предвыборную программу»

 

— Часто бываете в Садгоре, на семейном подворье?

 

— К сожалению, дом, построенный моим дедушкой в Садгоре, в районе Баронівки, уже давно мне не принадлежит, я даже не знаю, кто там теперь живет… Строительство этого скромного учительского дома и его жизни описана в первой части романа «Надеюсь на Тебя (In Te speravi)». Все, что записано на скрижалях жизни, мои дедушка с бабушкой выполнили еще до Второй мировой войны: построили прекрасный двухэтажный дом в Черновцах, насадили пышный сад, который бабушка с гордостью вспоминала до глубокой старости, потому что сама везла с Букарешту 100 яблоневых привоев лучших сортов, и родили трое прекрасных детей: двух сыновей и дочь – мою мать. И война, а затем тоталитарный рейд «освободителей» сравняли все с землей: от дома камня на камне, от сада – лишь огромные металлические резервуары «нефтебазы», оба сына умерли в юном возрасте, а дочь, моя мать, как и сотни талантливой буковинской молодежи, были доставлены товарняки в единственный «высший навчалний заведение» компартийной системы – ГУЛАГ. Поэтому, когда приблизилось время возвращения моей матери из Сибири, дедушка из последних сил и из последних средств таки построил тот дом на Учительской улице, чтобы моя мама не возвращалась к казенному, но к отчему дому. Что и произошло летом 1956 года.

 

Театральный кружок в Рогізній, в котором принимал участие дедушка Софии Майданской. 1930 год.

 

Рогожная и Садгора – родина моего деда, Николая Майданского. Еще до Первой мировой войны здесь происходило активную культурную жизнь, в котором не последнее место занимал и мой дедушка. Промотором просветительского движения в Рогожная стал директор Александр Дутка, отец известного буковинского драматического актера Ивана Дутки. Кстати, директор Дутка первый на Буковине начал производить и популяризировать бандуру. По его инициативе дети вместе с родителями «наколядовали» на инструменты для духового оркестра, заказали аж на Чехах. Этот оркестр стал первым любительским оркестром не только на Буковине, а также и в Галичине. Дедушка вспоминает в мемуарах, что именно игра в оркестре привела к его знакомства с Василием Стефаником, который тогда баллотировался в венского сейма и пригласил рогізнянський оркестр искусной игрой скрасить предвыборную компанию в Снятыне. А еще дедушка пишет, что «директор Александр Дутка был первым из украинских учителей, который начал работу между нашими неграмотными крестьянами. По его инициативе, молодежь начала объединяться в гимнастическое общество «Сечь» и в скорім времени был построен большой дом – новый Народный дом со сценой для театра. Этот дом был сожжен во время Первой мировой войны, а после войны средствами зажиточных крестьян и в частности известной семьи Городенських, Народный дом был отстроен на том же месте и на тех же основаниях, и сегодня остается культурным центром села Рогожная».

 

— Вы по праву может гордиться таким сознательным семьей, особенно дедушкой, который оставил такой след в истории Черновцов…

 

— Есть еще такой интересный факт. Уже учась в мужской учительской семинарии, дедушка подружился с Орестом Руснаком – будущим оперным певцом, тенором мировой славы. К 1912 году в черновицкой кафедральной церкви Святого Духа (ныне Святодуховский собор УПЦ МП – Н.Ф.) служба велась на двух языках: румынском и церковно-славянском, но хор пел один – румынский. Украинцы начали добиваться равных прав в церкви и таки добились своего.

 

В мемуарах дедушка пишет:

 

“Нам предложили петь в кафедральной церкви, когда будут править на старославянском. Украинский хор состоял из студентов второго курса украинского отделения учительской семинарии (в Черновцах учительская семинария имела три отдела: немецкий, румынский и украинский). Я с Орестом Руснаком встретились с руководителем румынского хора, чтобы установить порядок хоров. Украинском хоровые пришлось петь «Отче наш» Дмитрия Бортнянского. Мы были очень рады, потому лучшим произведением в литургии был «Отче наш». Все было согласовано, наш хор хорошо подготовился, мы спели несколько недель (румынский хор стоял с правой стороны клироса, наш хор с левой) и одной недели – это было летом 1912 года, когда пришла служба Божья к Отченашу, румынский хорлейтор не предупредил нас и румыны, перехватив, начали петь «Отченаш» на румынском языке. Руснак поднял руку и наш хор рубнув наш «Отченаш». Батюшки позадирали головы и смотрели на наши хоры. Все верные – украинцы и румыны, также обернулись к алтарю плечами и смотрели, что то у нас творится. Некий поп подбежал к входа на хоры, хотел зайти к нам, но кто-то запер изнутри дверь. «Отченаш» кончился, но теперь наш хор уже не допускал румын и на всю литургию, до конца, отвечали мы. Хорлейтор румынского хора подошел к Руснака и начал с ним ругаться, а тот, долго не думая (а Орест был здоровый парень) режет ему доброго поличника, тогда румынский хор оставляет церковь и уходит. Мы за ними закрываем дверь изнутри и кінчаємо Литургию. И так Служба Божья той воскресенья до конца уже производилась славянским священником, потому румынского хора не было.

 

Через несколько минут мы видим через окно, что круг церковной врата бродят с палками румынские студенты. Это были так называемые «академики», бурші, они пришли нас громить. На Рынке, что сейчас называется Центральной площадью, каждое воскресенье собиралось много украинских студентов. Между нами был один товарищ, ростом маленький, как ребенок, и мы послали его чтобы он сообщил наших «академиков». И именно когда закончилась Литургия, которых пятьдесят наших буршів колоннами с палками прошлись перед воротами церкви и для нас выход был уволен.

 

На второй день, в понедельник, когда пришел в наш класс преподаватель украинского языка и литературы, профессор Цібушник, начал потихоньку нас расспрашивать о том, что произошло вчера в церкви. Потом сообщил нам, что через два часа приходят в семинарию прокурор, начальник жандармерии и священник Катедральной церкви. Мы узнали, что должно состояться следствие и кое-кто из нас вылетит из школы. Профессор потихоньку рассказал нам всем, как мы должны себя вести и учил нас, какие ответы должны давать на вопросы прокурора и священника. В два часа пополудни, нас всех, певцов собрали в комнату, из которой был вход в директорской канцелярии. Под этими дверями мы, все певцы, собрались и ждали, когда нас вызовут, а профессор Цібушник сидел на маленьком стульчике под стеной, у дверей и дальше подготавливал нас. У него была копия списка всех нас, тех, кто были призваны прокурором. Первым был призван Руснак, вторым – я, его заместитель, а затем остальные певцов. Руснакові грозило исключение из школы, но после окончания этого события все преподаватели учительской семинарии, украинского отдела, вступились за Руснака, потому что он был одинокий сильный тенор в черновицких хорах того времени. … У меня есть фотография, на которой снят весь наш класс, а Руснак сидит возле меня, потому что мы были добрыми друзьями».

 

 

«Старшие черновчане отмежевались от компартийных парадов, з’іздів и пьяных маевок»

 

— В истории ОУН на Буковине есть фамилия Костя Майданского псевдо “Юрась”. Это часом не Ваш родственник?

 

– Да, мой двоюродный брат, сотник УПА Константин Майданский – внук старшего дедушкиного брата, Костя Майданского, и это отдельная, драматическая история нашей семьи. Когда на праздник дедушка, еще тогда молодой директор школы, приезжал с семьей к Рогізної (а это уже были в 1930-е годы), то привозил и своих двух детей: мою маму Дарью, Марию и маленького сына Юрася. Мальчик был очень красивый, а еще, по тогдашнему обычаю, одетый, как девочка, в гаптовану белую сукеночку-леле. Все село совпадало посмотреть не то ангелочек, а дети кричали: «Юра, Юра приехал!». Константин, тогда еще маленький мальчик, также смотрел на своего родственника, как на різдвятого ангелочка, и очень гордился им. Когда в начале 1940-х он организовал боевку, сразу взял себе псевдоним “Юрась”.

 

Сотник УПА Константин Майданский.

 

 

Когда мой дедушка перед Первой мировой активно включался в организацию культурной жизни Буковины, в создании любительских театров, хоров, оркестров, приобщая к этим просветительских, воспитательных программ сознательную сельскую молодежь, сотник Константин Майданский (“Юра”) закалял боевой, наступательный дух князя Святослава уже в детях тех хористов, которые пели ”Не пора, не пора, не пора…”, “Красную, калину…”, “Еще не умерла Украины и слава, и воля». Сотник Константин Майданский погиб в неравном бою с нквд в 1948 году, в году моего рождения. Ему тогда еще не исполнилось 25. Средствами рогізнянської общины возле церкви Рождества Пресвятой Богордиці известным буковинским скульптором Владимиром Гамалем создан памятник “Борцам за волю Украины”, где на граните – портрет молодого сотника УПА по кличке “Юра”, а ниже – имена его собратьев, среди них и моя мама.

 

— Госпожа София, — то австрийского Вы в Черновцах застали?

 

— Пожилых людей, тихо доживали свой век. Жили в своих старых, притрушенных пылью и сумраком помещениях, где на стенах в потемневших от времени рамках, на фотографиях начала ХХ века застыла их красивая, неунывающая юность. Они поражали своим преклонным возрастом, и еще больше удивляли живостью ума и некой неизбывной молодостью духа, что ясно горела в их глазах. Они сознательно отмежевались от непонятных и смутных времен компартийных парадов, з’іздів и пьяных маевок, вдруг упали на их голову, как та чума в “Декамероне” Джованни Боккаччо. Время за чаем, когда заходила горничная, переходили на немецкий, чтобы не понимала, как бештають краснозвездные “достижения” потомков “железного Феликса”. Я была еще мала и, к сожалению, кроме живого интереса к картин и фотографий, которыми были густо увешаны стены их гостиных и которые бабушка не разрешала вблизи рассматривать, ибо это считалось признаком плохого тона, я не очень прислушивалась к разговорам.

 

Мы с бабушкой не раз бывали в доме доктора Шевчукевича. Я вспоминаю его рассказы о практике лечения голоданием и яблочной диетой, вспоминаю отдых в Виженке, в доме известной учительской семьи Стратійчуків, когда я уже училась в консерватории, и доктор Шевчукевич с женой тоже там отдыхали. Доктор снова страстно говорил о своих исследования в борьбе с раком.

 

Помню, мы также заходили в гости к директору Илария Карбулицького, когда он уже жил в Черновцах: учитель, общественный деятель, писатель. Они с моей мамой почти одновременно вернулись из Сибири. Я не знала, а только чувствовала, что мою учительскую семью вяжет с этим почтенным мужем какая-то давняя, верная дружба, но от той жестокой правды меня, малую, старшие до поры отгораживали. Помню холодный зимний день, январь 1961 года, семья выбирается на похороны Илария Карбулицького, а я остаюсь дома…

 

Запечатлелись в памяти две пожилые женщины, Душари, сестры известного промышленника, лучшего дедушкиного товарища, Лонгина Комаровского, который имел маслозавод – может, не такой большой, но славный. Я в детстве любила делать “раскопки” на нашем большом чердаке и как-то наткнулась на кучку старых довоенных журналов, где на глянцевой обложке была реклама его изделий: зграбненька пачка масла с буренкой, на пачке только две латинские літерм – LK. Масло пользовалось спросом по всей тогдашней Европе. Я не знаю, какая судьба постигла Лонгина Комаровского, – умер, а, может, успел эмигрировать до прихода “советов”, но чтобы сохранить его большую библиотеку, где были счисления издание НОШ и “Просвещения”, сестры замуровали ее в печи, которую никогда не разжигали. Когда началась оттепель 1960-х, печь разобрали, и мне подарвали некоторые раритеты этой библиотеки, среди которых – трилогия Бы.Лепкого “Мазепа”, “Малая иллюстрированная история Украины”.Грушевского, “Украинская Общая Энциклопедия”… Бабушки Душари умерли, оттепель 1960-х закончилась, а семья, которой остался драгоценное наследство, чтобы не было проблем с властями, сожгла то, что осталось от библиотеки…

 

 

Елена Телига сознательно пошла на смерть – как и сестры Суховерські из Черновцов

 

— У Вас удивительная судьба почти каждого члена семьи…

 

Бабушка Софии Майданской с подругой. Студентки учительской семинарии. Черновцы. 1916 год.

 

 

— Стоит упомянуть еще семью Суховерських. У нас дома зберігалалося старое свадебное фото, где у молодого статного мужчину в смокинге и белых перчатках, стояла очень красивая невеста – это были двоюродный бабушкин брат, Кость Раєлян, и его жена, Евгения, из рода Суховерських. А уже в начале 190-х, когда я училась в музыкальном училище, к бабушке зашла гостя из Румынии – немолодая красивая женщина, и это была именно та Стефания Раєлян-Суховерська. Оказывается, они вместе с бабушкой учились в платной украинской учительской семинарии в Черновцах, потом породнились, впоследствии разлетелись по миру, а теперь школьная подруга привезла бабушке дорогой подарок – большую выпускную фотографию, которую хранила 50 лет. А уже в начале 1990-х, в первые годы независимости, когда мы уже жили в Киеве, на углу Большой Житомирской и Владимирской, вблизи Софийской площади, к моей маме часто стали заходить гости из-за океана. Это были гимназические подруги с черновицкого Liceul Ortodox и друзья по Львовской политехнике – украинская диаспора, что теперь жила и работала в Америке, Канаде, Австралии, а также из Австрии, Швейцарии, Румынии, Германии, Франции. Как-то к нам пожаловал почтенный, высокий худощавый господин – адвокат Николай Суховерский из Эдмонтона. Мама очень обрадовалась, потому что, как оказалось, он был нашим родственником и представился мне: господин-дядя Цв.

 

Николай Суховерский прожил долгую активную жизнь, которое описал в книге “Мои воспоминания”. В Черновцах до войны, был любимцем студенческой молодежи, организатором культурной и спортивной жизни Буковины, старшиной академического украинского казачества “Запороже”, организатором спортивного общества “Иван Мазепа”, тонкий психолог и для того, чтобы украинская студенческая молодежь спілкуалася между собой и приобщалась к изучению истории родного края, традиций, культуры, при Народном Доме организовал школу бального танца. Приехав в Канаду в 1949 году и начав с нуля – чернорабочим, он не оставлял активной профессиональной политической деятельности и вскоре стал ведущим деятелем Украинского Национального Объединения (УНО), ученым, юристом, профессором Альбертского университета в Эдмонтоне, активным членом ОУН и политическим деятелем ДЦ УНР в изгнании, был председателем суда и заместителем председателя правительства УНР.

 

— И, наверное, во время визита господина Суховерського Вы еще больше открыли для себя украинскую историю Черновцов?

 

— Когда меценас Суховерский был в Киеве, всегда останавливался у нас, на Большой Житомирской. В каждый свой приезд в Украину он незаметно, словно тяжелые бисаги, сбрасывал с плеч тягяр пройденных лет и возвращал юную энергию к работе: он читал лекции по истории Украины в университетах и пединститутах Киева, Кировограда, Чернигова, Черновцов, собрал средства для Общества укрїнської языка им. Т.Шевченко в Ивано-Франковске и Черновцах, купил типографию для Черновицкого университета. Доктору Суховерському было тогда уже далеко за восемьдесят. Он был с буковинской украинской шляхты и, шутя по этому поводу, говорил: буковинская шляхта, когда идет в поле, то сбрасывает жилетки и бросает на грань, а сама берется за рукоятки – пахать свою ниву. Так доктор Суховерский до последнего вздоха пахал свою родную украинскую ниву.

 

В книге “Мои воспоминания” Николай Суховерский подробно пишет о своей родословной, и больше всего меня поразило короткое сообщение о судьбе его маленьких сестер: “Худшая судьба постигла моих маленьких сестер Евгению и Теодосий (Тоську). Осенью 1941 года они включились в Буковинский курень как члены ОУН и стали жить в Киеве, работать подпольно против немцев. Их обоих уничтожило гестапо в январе 1942 года”. И я была потрясена, когда через некоторое время, прочитала воспоминания об Олеге Ольжича, где упоминается то же время: Киев, февраль 1942 год, Ольжич нелегально прибывает в Киев с главной целью – вывезти Елену и ее мужа, Михаила Телигу, на Запад. Операция была продумана до последней минуты, автомашина уже ждала в ремонтной мастерской на Большой Васильковской. И когда на явочной квартире зустілися с Еленой Телигой, она наотрез отказалась от спасения, даже тогда, когда начали ее уговаривать: “Лена, Вы – женщина.” Главным аргументом служили ее слова: ”Покиньте это “женщина”, потому что это имеет кстати? Молоденькие сестры Суховерські погибли именно здесь, в Киеве, почти на наших глазах, не хуже своих товарищей мужчин. Гузар (жена Ореста Чемеринського), как знаем, поддерживала своего мужа, когда его скатованого везли до грузовика – газовой камеры… А еще сколько таких будет!”

 

 

«Даже за большие деньги дедушка не согласился записаться румыном»

 

— Ваш “Семейный альбом” будет начинаться воспоминаниями Ваших бабушки и дедушки – украинских учителей, интеллигентов на Буковине. Расскажите о них.

 

— После Первой мировой войны, когда Буковина перешла под власть Румынии, дедушка с бабушкой, которые уже стали дипломированными учителями, не могли найти работы по специальности, поскольку румынское правительство не очень церемонился с 95% украинцев, живших в Северной Буковине, и сразу начал закрывать украинские школы и гимназии. Поскольку на то время в Румынии не хватало профессиональных педагогов с высшим осітою, молодым учителям предложили ехать в румынскую “глубинку”, там овладеть румынским языком, и тогда их обеспечат работой по специальности. И на то не было никакого совета. Молодая семья, Николай и Евдокия Майданское, поехали к Плоєшт, а оттуда в глубь, к Циганії. Работая среди местного населения, в течение года они овладели румынским. Артистический талант дедушки также не дремал, и уже вскоре он писал на румынском языке небольшие спектакля-оперы для детей, которые сам и ставил. 9 марта 1921 года дедушка силами молодых учителей-украинцев зороганізував Шевченковский праздник в самом большом зале педшколы в Плоєштах – это было первое Шевченковский праздник в Румынии. За короткое время он снискал большое уважение и любовь среди населения, ему даже какой-то нефтяной магнат из Плоєшт предлагал солидную высокооплачиваемую должность, требовалось мало – записаться румыном. И дедушка этого не сделал. А в 1923 году, в Плоєштах родилась моя мама. Через нефтяные испарения бабушка начала болеть, и через некоторое время они вернулись домой, на Буковину. Сначала их перебрасывали с места на место, чтобы не внедрявшихся надолго в одном селе, потому что дедушка не мог ограничивать свою работу лишь обязательной учебной программой: он тут организовывал сельские любительские хоры, оркестры, театры, кроме того, во внеурочное время они с бабушкой учили малых и старых украинской азбуки, украинской истории, украинской литературы, и никто из крестьян не донес властям об этом “преступлении”. Они работали в Кицмане, Шишковцы, Мосоривци, Черновцах. Уже в начале 1930-х, незадолго до Второй мировой войны, румынская власть разрешила украинские школы и назначила дедушки инспектором украинских школ целой Румынии.

 

Маленькая София с мамой.

 

 

Переезды из деревни в деревню мне запомнились с раннего детства, потому что уже при советской власти дедушка также работал директором школы – сначала в молдавском селе Острица, а потом в Магали. Я даже первый класс окончила в молдавской школе. Как раз тогда впервые увидела свою маму. Уже из ссылки в Красноярске, в награду за отличную работу мастера в цехе гипсово-цементного архитектурного декора, после 10 лет лагерей, чтобы наконец увидеться с семьей, мама получила отпуск. А еще через год она вернулась навсегда. Тогда мы уже поселились в Садгоре, в собственном, в недостроенном доме.

 

— Расскажите о своей маме.

 

— Часто в письмах из сибирских лагерей мама увещевала младшего брата, Юру, который заканчивал школу, чтобы он выбрал одну профессию и не хватался за все сразу. Как пример давала себя. Ей все удавалось легко и именно во время войны она пыталась реализовать свои таланты: в Львове поступила в политехнический на архитектуру, параллельно поступила в консерваторию, в класс вокала (тогда ректором консерватории был известный композитор Василий Барвинский; кстати, с женой Барвинского, пианисткой, позже они встретятся на одних лагерных нарах), мама увлекалась театром и играла в нем, а особенно литературой – тогда, во время войны она открыла для себя поэтов «Расстрелянного возрождения», молодого Шест, молодого Сосюру… Я впервые с ее уст услышала:

 

Не выдержала сумму,

Не выдержала муки, –

Упала на обніжок,

Крестом розп’явши руки!

Над ней колосочки

«Ой радуйся!» – шепталы.

А ангелы на небе

Не слышали и не знали.

 

Тогда такие стихи Тычины в школах не учили, они были запрещены, и за них можно было получить очень большую и долговременную “выговор”.

 

Наверное, писать “Семейный альбом” будет просто, потому что все почти собрано. Но в то же время так непросто, потому что Вы как будто заново все семейные истории переживете…

 

Идея книги “Семейный альбом” началась так. Я решила писать роман, опираясь на эти все семейные события. Но в латиноамериканском стиле – смех сквозь слезы. Мама имела все сверять. Но мама умерла в 2001 году. А бабушка сохранила переписку с мамой. При жизни мамы я не відкривалі эти письма. Когда их открыла, я рыдала… Тоска страшная по дому в тех строках. Мама пишет, что вот мне уже 23 года, Рождество где-то там дома, папа играет роль Николая. И вдруг эти нары, и еще 10 лет… Маме было 21, когда ее зазарештували, а вернулась в тридцать.

 

Мама писательницы в молодости. Черновцы, улица Панская.

 

Мама всегда была гуманитарием. Кроме того, что она оставила замечательные, такие проукраинские воспоминания “Черновцы мои, Черновцы”, она делала детские оперы, постановки в Черновцах. Последние годы жила у меня в Киеве, то мои мои товарищи от литературы больше доверяли все свои секреты моей маме, чем своим родным, всегда советовались с ней.

 

 

«Писать сценарий к «Червоной руты – 89» мне помогала сама Буковина!»

 

— Откуда в Вашей семье начинается это украинское, патриотическое воспитание?

 

— Мне его передали бабушка с дедушкой. Эта учительская семинария, где они учились, давала капитальное национальное воспитание, еще при Австрии. И когда Иван Франко в 1913 году был в Черновцах, в Народном до сих пор, дедушка и бабушка его слушали, правда, между собой еще знакомы не были. Они познакомились уже после Первой мировой войны. Моя мама заканчивала “Ліцеул ортодокс”, поэтому румынский знала. Мама также учила латынь, в общем она была очень энциклопедических знаний, моим постоянным консультантом. Я имела информацию из первых уст.

 

Был такой случай. Я написала сценарий “Веселые колодца” – о своем прадеде, который копал колодцы в Рогожная. И тот сценарий каким-то образом попал в Ивана Миколайчука, он им увлекся, но параллельно снимал “Лебединую стаю”. Звонит мне и говорит: “Слушайте, а сколько вам лет?”. Говорю: «Двадцать шесть». А он: “Я думал, что вы намного старше. Откуда вы так хорошо знаете историю Черновцов?”. А я знала от мамы. И поэтому в сценарии использовала такой факт. Когда на Буковину пришли румыны, соорудили в Черновцах на Центральной площади памятник бугаю. А студенты решили пошутить и дали какому-то мужику деньги, чтобы тот привез и сбросил перед бугаем копну сена. Полиция это увидела, конечно, искала виновных. А Иван Миколайчук знал этот факт от своих родных.

 

— Кроме стихов, повестей, романов, сколько сценариев Вы написали?

 

 

— Более 30. Странная история произошла, когда я взялась за написание сценария первой “Червоной руты”, который должен был состояться в Черновцах. Я как раз завершала свое обучение на Высших литературных курсах в Москве, в семинаре драматурга Розова, как позвонила мама и сообщила, что меня разыскивают какие-то ребята-молодцы, которые хотят, чтобы я что-то для них писала, какой-то сценарий. Потом позвонили те самые ребята, которые оказались Тарасом Мельником, Кириллом Стеценко и Анатолием Калиниченко. Они апеллировали ко мне как к патриоту Буковины, а у нас еще на то время был СССР, и некоторые наши профессиональные сценаристы, услышав о ярко выраженное национальное наполнение фестиваля (не должно быть никакой російськомовкої песни), попрятались в кусты. Сначала я испугалась, потому что не имела дела с подобными проектами и вообще еще не писала сценариев. И как-то все очень легко пошло, потому что сама Буковина мне помогала. Я когда писала статью о глинницьких музыкантов, и теперь эта дружба с музыкантами создала особый, буковинский колорит на Панской улице (ул. Кобылянской). В Рогожная в большом свадебном печи, которую специально строят у нас на огородах, Мария Гаврилец с газдинями испекли огромные два калача, которую пекут только на Буковине.

 

Эти все, так называемые «сопутствующие мероприятия», были наповнні обычаями, традициями, культурой Буковины, и в этом помогло увлечение фольклором и этнографией и то, что сама ходила по веселых Буковины и записывала от старых бабушек язык буковинской Души. После “Червоной руты” я еще много раз писала и задавала свои сценарии и литературно-музыкальные действа, среди них празднование 750-летия Коломыи, оратория “Святой Днепр”; “Золотой камень посеем” – музыкальный спектакль, созданный к юбилею и с участием Нины Матвєнко; “Иван Вышинский” – мелодекламція с участием симфонического оркестра, мужской капеллы, солистов и чтеца. Со мной всегда работали лучшие украинские композиторы: Валерий Кикта (украинец из Москвы), Иван Тараненко, Анна Гаврилец, Александр Козаренко, Богдана Фильц, Марина Денисенко, Валентин Сильвестров.

 

София Майданская с Василием Баркой. США.

 

Думая о своих родных и о книге “Семейный альбом”, над которой труд, прихожу к убеждению, что добытый предками опыт, моральные принципы, знания, культура переходят к нам на генетическом уровне, и хорошая школа, что получаешь в тот краткий учебный возраст, только подталкивает к открытию в себе неисчерпаемого богатства, которое заложили в наше прекрасное человеческое естество наши родители.

 

 

Беседовала Наталья ФЕЩУК

 

 

Фотографии автора и из архива Софии Майданской

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика