Новостная лента

Сила бессильных

06.10.2015

Знаменитое эссе Вацлава Гавела «Сила бессильных», написанный в 1978 году, сразу по «Хартии-77» — важнейший документ истории европейского сопротивления тоталитаризму, который сочетает экзистенциальный опыт, ненависть к несвободе, презрение к рабству со строгой дисциплиной мышления и рассуждений. Но не только, читаешь его и убеждаешься на сколько он актуален сейчас. Предлагаем фрагменты из него.

 

 

По Восточной Европе бродит призрак, который на Западе называют «диссидентство».

 

Этот призрак — не порождение небес. Он органично присущ системе, которая в нынешней фазе своего исторического развития уже давно не опирается, а по ряду причин и не может опираться, на неприкрытое и жестокое беззаконие власти, что исключает любое проявление нонконформизма. А, с другой стороны, эта система настолько политически инертна, что фактически не допускает никакого протеста в своих официальных структурах.

 

Кто же, собственно, они, эти так называемые «диссиденты»? На чем основана их позиция и в чем ее суть? В чем суть «независимых инициатив», которые объединяют диссидентов, и насколько реальны шансы у этих инициатив? Ли уместно употреблять в отношении их деятельности понятие «оппозиция»? Если да, то чем, собственно, такая «оппозиция» — в рамках этой системы — есть, каким образом действует, какую роль в обществе играет, на что надеется и на что может надеяться? Под силу ли вообще диссидентам — как людям, которые находятся вне всяких властных структур в положении своего рода «напівгромадян», — каким-то образом влиять на общество и общественную систему? Могут ли они вообще что-нибудь изменить?

 

* * *

Между интенциями посттоталитарной системы и интенциями жизни глибочіє пропасть: в то время, как жизнь органически тяготеет к плюрализму и многокрасочности, к независимости самоопределения и самоорганизации, короче говоря, к реализации своей свободы, посттоталитарная система, наоборот, требует монолитности, единообразия, дисциплины; в то время, как жизнь прилагает усилия, чтобы обеспечить все новые и новые невероятные «структуры», посттоталитарная система навязывает ей «самые невероятные состояния».

 

Совершенно очевидно, что незыблемой сущностью системы является ориентация на себя саму, на то, чтобы постоянно оставаться как можно более основательно и безапелляционно «самой собой» и, таким образом, постоянно расширять радиус действия. Человеку эта система служит лишь в той мере, в какой это необходимо для того, чтобы человек служил ему; по меньшей мере «свыше» это, любое отклонение человека от обусловленного состояния система воспринимает как покушение на себя. И она права: каждая такая трансценденция действительно отвергает ее как принцип. Можно утверждать, таким образом, что внутренней целью посттоталитарной системы не является, как это может показаться на первый взгляд, только сохранение власти в руках правящей верхушки; этот инстинкт самосохранения как социальный феномен подчинен чему-то «высшему»: какому-то слепому саморухові системы. Человек — даже если он и занимает какое-то место в государственной иерархии — «как таковая» ничего не значит в этой системе, она лишь призвана этот самодвижение осуществлять и служить ему; поэтому и ее стремление к власти может реализовываться только до тех пор, пока оно не вступает в противоречие с «саморухом».

 

* * *

 

Идеология — как вышеупомянутый «алібістичний» мост между системой и человеком — закрывает пропасть между устремлениями системы и стремлениями жизни; идеология создает видимость, что притязания системы вытекают из потребностей жизни: это некий мир «иллюзий», что выдается за действительность.

Предписания посттоталитарной системы человек ощущает практически на каждом шагу. Система касается человека, предварительно надев идеологические перчатки. А посему жизнь в системе насквозь проросло лицемерием и ложью; власть бюрократии называется властью народа; именем рабочего класса порабощен сам рабочий класс; повсеместное унижение человека выдается за его окончательное освобождение; изоляция от информации называется ее доступностью; правительственное манипулирование органами общественного контроля власти и правительственный произвол — соблюдением законности; подавление культуры — ее развитием; распространение имперского влияния выдается за помощь угнетенным, отсутствие свободы слова — за высшую форму свободы; избирательный фарс — за высшую форму демократии; запрет свободной мысли — за самый передовой научное мировоззрение; оккупация — за братскую помощь.

 

Власть находится в плену собственной лжи, поэтому и прибегает к фальши. Фальсифицирует прошлое. Фальсифицирует настоящее и фальсифицирует будущее. Подтасовывает статистические данные. Притворяется, будто у нее нет всесильного и способного на все полицейского аппарата. Притворяется, что уважает права человека. Притворяется, что ни в чем не притворяется.

 

Человек не обязан всем этим мистификациям верить. Однако, она должна вести себя так, словно верит им; по крайней мере, молча сохранять толерантность или хотя бы быть в ладу с теми, кто эти мистификации осуществляет.

 

Уже хотя бы поэтому человек вынужден жить во лжи. Она не должна принимать ложь. Достаточно, что она приняла жизни, которое неотделимо от лжи и невозможное вне ложью. Тем самым она утверждает систему, реализует ее, получает ее, является ею.

 

* * *

 

Таким образом, ближайшим партнером человека в этой связанности является не другой человек, а система как самоцільна структура. Позиция в государственной иерархии дифференцирует людей по уровню ответственности и вины, но в то же время ни на кого полностью ответственность и вину не возлагая и никого, с другой стороны, от ответственности и вины не освобождая.

 

Конфликт между интенциями жизни и интенциями системы не перерастает в конфликт двух социально противопоставленных общественных групп, и только поверхностный взгляд позволяет — и то лишь приблизительно — делить общество на правящих и угнетенных. Впрочем, это одна из важнейших различий между посттоталитарной системой и «классической» диктатурой, в которой этот конфликт все же предоставляется социальной локализации. В посттоталитарной системе граница этого конфликта проходит de fakto через каждого человека, ибо каждый по-своему является ее жертвой и опорой. То, что мы понимаем под системой, не является, следовательно, порядком, который бы одни навязывали другим, это скорее что-то, что пронизывает все общество и частью чего это общество есть, нечто, что кажется будто принципу, неуловимым, а на самом деле «улавливается» всем обществом как важный аспект его жизни.

 

* * *

 

В том, что человек создал и ежедневно создает замкнутую на саму себя систему, с помощью которой она лишает себя своей настоящей сути, не является, таким образом, какое-то непостижимое недоразумение истории, какое-то иррациональное отклонение или результат проявления какой-то сатанинской воле , которая по неизвестным причинам решила таким способом сжить со света часть человечества.

 

Это могло произойти и может происходить по той причине, что у современного человечества есть, очевидно, определенная склонность создавать или терпеть такую систему, а также то, что с этой системой роднит, отождествляет и чему соответствует; нечто, что парализует любую попытку его «лучшего я» восстать. Человек вынужден жить во лжи, однако вынуждена лишь постольку, насколько способна на такое жизнь.

 

Следовательно, не только система отчуждает человека, но и отчужденный человек одновременно поддерживает эту систему как свое уродливое детище. Как унизительное отражение своего собственного унижения. Как доказательство своего падения.

 

* * *

 

Каждому человеку, естественно, ничто человеческое не чуждо, в каждом живет стремление к собственного человеческого достоинства, моральной целостности, свободе волеизъявления, трансценденции «мира объективной реальности»; вместе с тем практически каждый в той или иной степени способен смириться с «жизнью во лжи», каждый в какой-то степени подвержен серой банальности и стандартам, в каждом велик соблазн раствориться в безликой массе и мирно плыть по течению псевдожиття.

 

Речь давно уже не идет о конфликте двух сущностей. Речь о чем-то хуже: о кризисе самой сущности…

 

Сильно упрощая, можно было бы сказать, что посттоталитарная система — это результат «исторической» встречи диктатуры с обществом потребления: разве эта массовая адаптация к «жизни во лжи» и столь широкое распространение в обществе «самототалітарізму» не находятся в тесной связи с повсеместно распространенным нежеланием человека-потребителя пожертвовать чем-либо из своих материальных ценностей во имя собственной духовной и нравственной целостности? С ее готовностью уступить «высшими идеалами» ради дешевых соблазнов современной цивилизации? С ее незащищенностью перед эпидемией стадного безмятежности? И не является ли, наконец, серость и пустота жизни в посттоталитарной системе, собственно, лишь карикатурно заостренным способом современной жизни вообще …

 

«Жизнь во лжи» может функционировать как главный элемент системы только при условии собственной универсальности; оно должно присутствовать во всех направлениях; оно не допускает и мысли о сосуществовании с «жизнью в правде», ибо любое отступление от «жизни во лжи» отрицает ее как принцип и в целом ставит под угрозу.

 

Это понятно: пока «жизнь во лжи» находится в конфронтации с «жизнью в правде», нет возможности выявить ее неправдивость. Но как только у нее появится альтернатива, появится и жизненная опасность как насчет ее сущности, так и относительно явления в целом. И при этом вообще не важно, каковы истинные масштабы этой альтернативы: ее сила заключается вовсе не в «физическом» аспекте, а в «свете», которым она освещает основы этой системы, в свете, что падает на ее шаткий фундамент.

 

* * *

 

Поэтому «жизнь в правде» имеет в посттоталитарной системе значение не только экзистенциальное (возвращает человеку самого себя), гносеологічне (показывает действительность, как она есть) и нравственное (является примером). Кроме всего этого, оно имеет и четко выраженное значение политическое.

 

Если краеугольным камнем системы является «жизнь во лжи», то ничего удивительного, что основной угрозой ей становится «жизнь в правде». А потому она должна его преследовать строже за что-нибудь другое.

 

Правда — в широком смысле слова — получает в посттоталитарной системе специфическое и неведомое другим системам содержание: правда играет в ней большую и, главное, новую роль фактора власти, то есть непосредственной политической силы.

 

* * *

 

Видимо, природной средой и исходной точкой того, что можно было бы в самом широком смысле понимать как «оппозиция», является в посттоталитарной системе «жизнь в правде». Конфронтация этой «оппозиционной силы» с этой властью обладает, конечно, принципиально другую форму, чем в открытом обществе или при «классической» диктатуре: такая конфронтация происходит не в плоскости фактической, официально закрепленной и четко определенной власти, в распоряжении которого есть те или иные прямые рычаги управления, а в совершенно иной плоскости — на уровне человеческого сознания и совести, на уровне экзистенциальном.

 

Радиус действия этой специфической силы определяется не числом сторонников, избирателей или солдат, потому что ее место в «пятой колонне» общественного сознания, среди скрытых интенций жизни, в пригнічуванні стремление человека обрести собственное достоинство и реализовать элементарные права, свои настоящие социальные и политические интересы . Речь, следовательно, идет о «власти», что опирается не столько на силу той или иной ограниченной социальной или политической группы, а прежде всего на мощный потенциал, скрытый в целом обществе, в том числе во всех государственных структурах. Эта «власть», следовательно, опирается не на каких-то «своих» солдат, а, так сказать, на «солдат своего врага», то есть на всех, кто живет во лжи и в любой момент — пусть пока только теоретически — может подвергнуться воздействию силы правды (либо, инстинктивно стараясь уберечь свою власть, приспосабливается к этой силе).

 

Это своего рода бактериологическое оружие, которым один цивіл может — при соответствующих условиях — вооружить целую дивизию. Эта сила не принимает прямого участия в открытой борьбе за власть, а действует в свободной от официальных рамок сфере человеческого существования. Однако скрытые процессы, которые она там вызывает, могут — и трудно заранее прогнозировать, когда, где, как и в каком масштабе — вылиться в нечто осязаемое: в реальное политическое действие или событие, в общественное движение, во внезапный взрыв гражданского недовольства, в острый конфликт внутри заховуваної видимости монолитности государственной структуры или просто в стремительную перемену общественного и духовного климата. А поскольку все реальные проблемы и кризисные явления скрыты под толстым слоем лжи, то вообще непонятно, когда же упадет эта пресловутая последняя капля, что переполняет чашу, и что окажется этой каплей: потому-то государственная власть в целях профилактики почти мгновенно подавляет любую, даже самую робкую попытку «жизни в правде».

 

Пелена «жизни во лжи» сделан из удивительного материала: до тех пор, пока он наглухо покрывает все общество, кажется, что он из камня; однако достаточно в одном месте пробить в нем брешь, достаточно единственному человеку воскликнуть: «Король — голый!» и единственному игроку нарушить правила игры, тем самым разоблачая ее как игру, — и все внезапно предстанет в ином свете, а вся пелена, словно бумажная, мгновенно начнет рваться и расползаться.

 

* * *

 

Говоря о «жизни в правде», я, естественно, подразумеваю под этим не только прямую защиту правды, например, какой-то протест или письмо, подписанное группой интеллектуалов. Ее проявлением может стать любая деятельность, посредством которой человек или группа людей восстанут против манипулирования собой: от письма интеллектуалов до рабочей забастовки, от концерта рок-музыки до студенческой демонстрации, от отказа участвовать в избирательной комедии и открытого выступления на каком-то официальном съезде к, скажем, голодание.

 

Поскольку посттоталитарная система подавляет интенции жизни в комплексе и сама основана на комплексной манипуляции всеми жизненными проявлениями, то и каждый свободное проявление жизни есть для нее косвенной политической угрозой. Причем ею может быть и то, почему в других общественных условиях никому не пришло бы в голову приписывать некое потенциальное, тем реальное, политическое значение.

 

Глубокий кризис человеческой личности, вызванный «жизнью во лжи» и это жизнь в свою очередь создает, имеет, несомненно, свои нравственные последствия: они проявляются — помимо всего прочего — как глубокий нравственный кризис общества. Человек, подчиненный потребительской шкале ценностей, «растворенная в амальгаме стадного цивилизации, не признающий ответственности выше перед бытием, чем ответственность за собственное выживание», то есть человек деморализована: именно на эту его деморализованность система опирается, ее углубляет, именно ее отражает в масштабе всего общества .

 

«Жизнь в правде» как форма протеста человека против навязанного ему положения является альтернативной попыткой вернуть себе свою собственную ответственность, что есть, безусловно, акт нравственный. Поскольку «жизнь в правде» при посттоталитарной системе становится основной средой для любой независимой и альтернативной политики, то и все рассуждения о характере и перспективах этой политики должны обязательно учитывать и этот ее моральный показатель как политический феномен…

 

В обществах посттоталитарной системы истреблено любое политическая жизнь в традиционном смысле этого слова; люди лишены возможности открыто политически высказываться, не говоря уже о том, чтобы политически организовываться; пустоту, которая таким образом возникает, полностью заполняют идеологические ритуалы.

 

Интерес людей к политическим вопросам в такой ситуации, естественно, уменьшается, и независимое политическое мышление и политическая работа, если нечто подобное вообще в любой форме существует, большинству людей кажутся чем-то нереальным, отвлеченным, какой-то игрой ради игры, безнадежно удаленной от их повседневных забот, чем, возможно, и привлекательным, но в целом ненужным, так как, с одной стороны, оно совершенно утопическое, а с другой — крайне опасно, если учитывать чрезвычайную жесткость, с которой государственной властью преследуется любая попытка в этом направлении.

 

Несмотря на все и в этих обществах, естественно, находятся одиночки и группы людей, которые не отказываются от политики как своей жизненной миссии и пытаются все же политически независимо мыслить, высказываться, а при возможности и организовываться, потому что именно так представляют себе «жизнь в правде».

 

Уже одно то, что эти люди существуют и действуют, является неизмеримо важным и полезным, ибо они и в злые времена сохраняют преемственность политической традиции; а если какое-то политическое движение, возникшее в той или иной форме «до-политической» конфронтации, сможет успешно заявить о себе политически, наметить перспективы, это произойдет — и часто так бывает — благодаря этим одиноким «генералам без армии», которые ценою многих тяжелых жертв отстояли непрерывность политического мышления, поддержали инициативу и возникшие позже движения, обогатив их в нужную минуту именно этим элементом политической саморефлексии.

 

* * *

 

Освободиться от традиционных политических штампов и привычек, глубже проникнуть в подлинный мир человеческого существования и уже из его анализа приходить к политическим выводам — это не только реалистичнее с точки зрения политики, но и одновременно — с точки зрения «идеального состояния» — политически перспективнее. Реальная, глубокая и непрерывная изменение ситуации к лучшему, не может, наверное, основываться на том, пробьется — даже если бы это и было возможно — и другая, основанная на традиционные политические представления и в конце концов лишь поверхностная (т. е. структурная, системная) политическая концепция; это изменение должно будет выходить — как никогда и нигде ранее — от человека, от человеческого существования, с основополагающей изменения ее положения в мире, ее отношении к себе самой, к другим людям, ко всему окружающему.

 

Создание более совершенной хозяйственной и политической модели имеет сегодня, пожалуй, более чем когда бы то ни было, выходить из каких-то более глубоких экзистенциальных и нравственных изменений в обществе. Это не нечто само собой разумеющееся, что достаточно придумать и приобрести, как новый автомобиль, это нечто такое, что может сформироваться — если речь не идет о каком-то новом варианте прежнего маразма — только как проявление изменений жизни. Следовательно, введение более совершенной системы никоим образом не может автоматически гарантировать и совершеннее жизни, а скорее наоборот: только на фундаменте совершенной жизни можно, вероятно, сводить и совершенную систему.

 

* * *

 

В последнее время государственная власть и вся ее пропаганда пытаются приписывать «диссидентским движениям» террористические цели, обвинять их в нелегальных и конспиративных методах.

 

Не это, конечно, главная причина, почему «диссидентские движения» выбирают принцип легальности. Он коренится, разумеется, глубже, в специфической внутренней природе «диссидентской» позиции: принцип насильственной смены системы (а любое сопротивление, по сути, на такое изменение направлено) есть и должен быть ей органично чужим уже как таковой, потому что делает ставку на насилие. (В принципе мы можем принять его лишь как неизбежное зло исключительно в экстремальных ситуациях, когда прямое насилие невозможно противостоять иначе как насилием и когда отказ от него означал бы поддержку насилия; вспомним, например, близорукость европейского пацифизма как один из факторов, который подготовил почву для возникновения второй мировой войны.)

 

Это вытекает из уже упомянутого неприятие того типа мышления, который основан на допущении, что поистине важные преобразования в обществе возможны только в форме замены системы или смены правительства (каким угодно способом) и что эти, так называемые «принципиальные» изменения оправдывают приношения им в жертву «менее принципиальные», то есть человеческие жизни.

 

Забота о собственную теоретическую концепцию в данном случае перевешивает заботу о конкретном человеческую жизнь; в этом и коренится потенциальная опасность нового порабощения человека. «Диссидентским движениям» присущ, как я уже пытался показать, совсем другой взгляд, воспринимающий изменение системы как нечто поверхностное, вторичное, что само по себе еще ничего не гарантирует. Поворот от абстрактного политического видения будущего к конкретному человеку и к действенной защиты ее «здесь и сейчас» совершенно логично ведет к нарастанию противодействия любому насилию, совершаемому «во имя лучшего будущего», и до глубокой неверия, что насильно завоеванное будущее может быть действительно лучшим, на его характере не отразятся те роковые средства, которыми оно было завоевано.

 

Речь в данном случае идет не о какой-то консерватизм или так называемой политической «умеренности»: «диссидентские движения не отдают предпочтение идеи насильственного политического переворота не потому, что для них такое решение было бы слишком радикальным, а, напротив, потому, что оно для них недостаточно радикальное. Проблема, о которой идет речь, коренится, таким образом, глубже, чем в сферах, где вопросы решаются незначительными преобразованиями в правительстве или в структуре системы.

 

Этот раздел в общем был бы неполным, если бы я не остановился на некоторых внутренних особенностях процесса «борьбы за слово». Речь вот о чем: закон является — даже в самом идеальном случае — всегда лишь одним из несовершенных, более-менее внешних способов защиты лучшего, что есть в жизни, перед хуже; однако сам по себе он никогда это лучшее не создает. Его служебное задание, его цель — не в нем самом; соблюдение закона еще не обеспечивает автоматически лучшей жизни, оно все-таки является творчеством людей, а не законов и институтов.

 

Легко представить себе общество, которое имеет хорошие законы, в котором эти законы соблюдаются полностью и в котором при этом невозможно жить. И можно, наоборот, представить вполне сносное жизни при несовершенных или несовершенно применяемых законах. В результате основное в том, каким является сама жизнь и служат ему законы, или же они его подавляют, а ни в коем случае не в том, их дотримувано или нет (в конце концов, часто их буквальное исполнение может стать для достойной жизни самой большой катастрофой).

 

Ключи к человеческой, достойной, обеспеченной и счастливой жизни не прячется в конституции или в уголовном законе: они только регламентируют, что можно и чего нельзя, тем самым жизнь облегчая или затрудняя, ограничивая или не ограничивая, наказывают, приспосабливаются ли хоронят его, но никогда не наполняют ее содержанием и смыслом.

 

Борьба за так называемую «законность» должна, следовательно, эту «законность» постоянно соотносить с самой жизнью, таким, как оно есть на самом деле, и быть в соответствии с ним. Без реального желания видеть подлинные проявления его красоты и нензу и без морального отношения к нему эта борьба имела бы рано или поздно сесть на мель самоцільної схоластики. Человек же невольно стала бы ближе к тому наблюдателя, который оценивает нашу ситуацию лишь по судебным документам и по тому, насколько строго выполнены все определенные формальности.

«Свобода», 19.12.2011
Перевод О.Д.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика