Новостная лента

Сквозь окно ратуши

17.09.2015

Вне длительным пешим звідуванням Бучача, я имела счастливый случай взглянуть на город с высоты. Нет, не с холмов, что окружают город, а из самого его сердца – изнутри ратуши.

 

 

Городскую ратушу довольно длительное время занимает деревянное подмостей, а потому трудно себе представить ее в прежней красе. К тому подмостей настолько все привыкли, что лишь старые фотографии напоминают о том, что когда-то все было иначе. Впрочем, давние фотографии также напоминают и о множество других изменений, которые принесло время.

 

Один из местных жителей Бучача предложил мне вместо кофе подняться на ратушу. Он имел от нее ключ, а также знал все потайные ходы. Мы поднимались по крутой каменной лестнице, держась за старые стены. Держались их не столько для того, чтобы не потерять равновесие, сколько потому, чтобы почувствовать на ощупь историю. В этих стенах чеканили имена Бернарда Меретина и Иоанна Георгия Пинзеля, хотя не стоит забывать также Николая Василия Потоцкого, который был основателем ратуши. Почему-то глядя на ратушу снаружи, в первую очередь я думаю именно о Пинзеле, словно украшение – фигуры работы известного скульптора – важнее само здание, которое они украшают. Может это потому, что уже на втором этаже перед нами открылась одна из его скульптур, которая беспомощно лежала в внутренний руине ратуши. Вокруг нее – осыпающиеся стены, доски и камни, разостланные на полу мертвые голуби, словно попали в ловушку времени.

 

 

Чем дальше, тем подниматься становилось труднее, каменные лестницы менялись на металлические, которые качало в разные стороны. Но уже с третьего этажа нам открылся вид на город. Узкий смотровую площадку был покрыт слоем птичьего помета и трупами голубей. Это добавляло контраста видовые города с аккуратными церквями, костелом и монастырем. Однако нас ждал еще один этаж. Доступ к нему оказался еще более сложным. Тому, кто шел впереди, нужно было подняться по металлической лестнице, открыть головой люк, открыть окна, а уже после этого подать руку напарнику. Мне повезло идти вторым, поэтому когда я поднялась, то солнце уже заливало пространство. Выше нас в ратуше был лишь часы, который, по неизвестным причинам, в тот день остановился. Мы смотрели на город отстраненно – сквозь обрамление окон, словно временной портал.

 

 

Казалось, что время замерло в этом сооружении, как и стрелки часов на ней. Сквозь окно было видно те здания, которые стояли здесь до войны, а также совсем новые. На какой-то момент показалось, что и люди нескольких поколений смешались между собой на улицах, словно чья-то рука высыпала их из мешков разных эпох. В этот момент я подумала о Аґнона, о том, что в одном из его произведений мне не приходилось наталкиваться на упоминания о ратуше. В своем романе «Ночной постоялец» он подробно описывал город с его архитектурой и местной природой, но словно нарочно проходил мимо ратушу. А может, он, как и мы сейчас, смотрел на город сквозь одно из окон и именно поэтому не видел ее. Он, так мастерски описывал даже не сам город, а и судьбы его жителей, видел их отстраненно, словно был с ними и не с ними.

 

Моментально я увидела почту, с которой он отправлял письма своей жене в Германию, а также письма в Палестину с просьбой прислать ящик апельсинов. Увидела, как он вышел из своего дома и перешел мост над Стрипой. Выйдя из почты, Аґнон сунул руку в карман, проверяя, на месте ли ключ от старого Бейт-Мидраша, и направился в сторону Большой синагоги. Я видела его, как и он видел тех, кто давно уже покинул мир живых, или же тех, кто отправился пешком в Вену, кто переплывал на лодке моря, чтобы оказаться у Края. Он сшивал в своей прозе истории этих людей, словно лоскутки материи, образуя сплошное полотно своего времени, которое он аккуратно подстилал для эпохи грядущей. Может, когда Аґнон долго сидел в пустом Бейт-Мідраші, то писал письма нам, а потом прятал их в стенах ратуши. Он, тот, что умел читать одинаково ловко слева направо и справа налево, словно знал наперед, что ни синагога, ни Бейт-Мидраш не сохранятся, а ратуша будет стоять. Те записки он передал стенам, которые теперь рассказывают свои тайны всем, кто к ним прикоснется.

 

 

Нам же пора было спускаться вниз. Преодолев лестницу и закрученные металлические лестницы, я услышала чьи-то шаги. В ратуше был еще кто-то. Я замерла, прижавшись к стене, когда из темноты вынырнула фигура мужчины. Сначала подумала, что это мог быть Реб Хайм, который в свое время ухаживал за Бейт-Мідрашем, а сейчас, наверное, занимается ратушей. Но нет, это был другой человек, который помогал отстраивать ратушу и порой в ней ночевал.

 

Вернувшись в отель, я снова взялась читать «Ночной постоялец». Думала, что стоило бы попасть к ратуше еще раз. Я даже не догадывалась, что помандрую к ней той же ночью. На этот раз я была в ней уже сама. Лезла в темноте шаткими ступеньками и лестницей. Самым трудным было открыть головой деревянный люк. Но когда я его отодвинула и с трудом вскарабкалась на самый высокий этаж, то оказалась в своей школе, в городе своего детства. Школа была светлая и чистая, но пустая. Все классы были открыты, но в них не было ни учеников, ни учителей. Так и не найдя ни одной живой души, пошла к выходу. А выйдя, вновь оказалась в отеле, в городе детства Аґнона, а не своего детства. Эта же поездка была своеобразным подарком от того, кто знает как это, когда война разрушает родной город, словно уничтожая важную часть жизни.

 

 

Для кого-Бучач в первую очередь ассоциируется с именем Пинзеля, для кого-то из Аґноном, а для кого-то ни с тем, ни с другим. Для меня же, Пинзель и Аґнон – тело и душа Бучача. Его физическое и метафизическое воплощение. Имя первого и второго прячут в себе множество тайн. Если же говорить об имени Аґнона, которое он выбрал для себя сам, то помимо более распространенного толкования через обднокоренное слово «агуна» (что означает «соломенная вдова» – женщина, чей муж исчез бесследно), я бы хотела обратиться к еще одному толкованию, на которое наткнулась в комментариях к его новеллы «Эдо и эонам». Каждая буква еврейского алфавита имеет свое значение. Первая буква его псевдонима – ע (аин) – связана с духовностью, а вторая – ג (ґімель) – с материальным миром. Таким образом имя дает подсказки, которые говорят, помимо прочего, сколько еще всего скрывается за обычными буквами необычных текстов, которые способны переносить читателя как во времени, так и в пространстве.

 

 

Текст написан в рамках резиденции «Аґнон: 50 шагов, чтобы понять», что поддержано Goethe-Institut в рамках программы «Культурно-образовательная академия»

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика