Новостная лента

Слишком громкая болезненность

14.10.2015

 

Первый раз это со мной случилось где-то в двенадцать лет. Мы жили почти напротив музыкальной школы и очень не хотели туда ходить. Но должны были. Наша учительница фортепиано, за то, что мы жили так близко, задавала нам уроки на поздний вечер. Так, чтобы все другие ученики, которые жили очень далеко, могли бы спокойно добраться домой. А непосредственно напротив нашего дома был центральный винно-водочный магазин. Поэтому в нашем темном и длинном, еще и с поворотами подъезде постоянно тусовались и зависали какие-то заброды после водочного. Были какие-то такие зимние времена, когда еще вполне не поздно, но уже совсем темно. Как раз тогда я возвращался из музыки. И почти всегда должен был встретить в коридоре кого-то такого. А я ужасно боялся этого тоннеля, больше всего боялся испугаться, боялся самой неожиданности и того, что перепугавшись, я могу перестать быть полноценным. И наконец это произошло: за поворотом я с размаху наткнулся на какого-то мужчину. Перепугался и со всей силы ударил ребром нотной папки его по шее. Мужчина упал, гадко озвучив падение черепом. Мне стало страшно от того, что я кому-то нанес ущерб. Не смотря на все правила самозащиты, помог ему встать. Был готов к чему угодно, но не к тому, что произошло дальше. Ему было безразлично все, кроме того, не испачкался его шерстяной плащ – не потерся он об стену, не намок в лужу мочи, которую тот муж только налюрив (уже недавно я вспомнил ту ситуацию, просматривая хороший львовский фильм «Марьяна», который чем-то напоминает проблему творчества Энди Уорхола и новые стихи Издрика, в фильме есть сцена, когда простреленный бандит говорит: суки, это пальто с Южного).

 

Тогда я пообещал себе, что никогда в жизни, защищая свою рану, не буду никого бить в его рану. Никогда никого не дзьобну в его больнее, а потому самое драгоценное место. Больным местом мужа из ворот был его новый одежда – очень важный, очень дорогой, очень лелеемый, связанный с множеством желаний, усилий и стараний, надежное прикрытие слабостей, живой источник радости, гордости, успеха, уважения себя и своего жизненного выбора.

 

Моей раной был хорошо замаскированный страх настрашитися. Я бездумно защищал свою, он, как мог, свою.

 

Наши раны – подумал я с так называемым подростковым максимализмом – является нашим сокровищем. Большинство всех действий в жизни делаем для того, чтобы вылизывать рану. И мир мог бы быть очень хорошим, если бы ее полюбил еще кто-то кроме нас, чтобы лизнул хоть немного, хоть иногда, хотя бы один раз, заметив, что она есть, где она есть. Зато мир ужасный, ибо заметив твою рану, имеет искушение ударить именно туда еще и еще.

 

Поэтому я пообещал себе, что даже защищая себя, свою рану, своих любимых, которые являются дорогими прежде всего через взаимность ран, буду стараться не попасть опрометчиво в больное место. Ни рукой, ни палкой, ни пальцем, ни словом, ни сказанным, ни переказаним, ни писаным.

 

Через много лет я сначала прочитал, а потом посмотрел «Крестного отца». Мало что из прочитанного впечатлило меня так, как история отрезанной головы чудесного конька Хартума. Ясно, что его владелец был паскудой, ясно, что на него надо было как-то повлиять. Но так резануть по единому чистом, резануть по ране…Я еще раз укрепило в убеждении, что собственно такие удары являются экстрактом настоящего зла.

 

Конечно, речь идет не только о вещи, предметы, существа, материальное и намацальне. Они являются только прикрытием. Одним из языков, которыми мы кричим о своей боли настолько, чтобы приглушить визг внутренней боли.

 

После случая в туннеле, после своего обещания, я начал присматриваться ко всем людям с специальным интересом. Пытался определить болевые точки. Теперь, когда физиологическое зрение становится все хуже, острота видения (словно с каким-то тепловизором) обостряется. Мой личный каталог уподобляется на карточки с досье Холмса. Но его назначение совсем другое. Туда никогда не удар! – говорит первый предписание. Если удастся, примеры сюда (как то было в детстве) послинений листок бабки-подорожника – советует второй.

 

Чтобы понять и принять человека, надо почувствовать ее хордовий боль. Осознать, что она очень много всего делала или не делала не так, как делает или не делает, если бы этого не полжизни, потраченного на защиту блестящей раны. То боль имеет способность к эхо. От того, что чей-то не становится громче, делается тише в шуме біосу.

 

Никогда не пожалел, что выбрал такую стратегию. Это касается и литературы. Мне не жаль всего чудесного ненаписанного, которое могло бы умножить боль чьих-то ран.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика