Новостная лента

Страх

24.10.2016

 

Задолго до того, как психологи превратили его в одну из основных эмоций, страх уже руководил судьбами человечества. Во время Средневековья он прежде всего ассоциировался с наличием диковинных зверей и необычайных созданий, которые в своем большинстве жили в лесной чаще или в морских глубинах. Историк Иоган Хейзинга превратил его в основную страсть средневекового мира, следы которой уцелели в укрепленных церквей Трансильвании или в фресках страшного суда или апокалипсиса, которые украшают соборы на юге Европы. В античность страх происходил от капризов богов и – в более общем плане – от передчування боли и смерти. Всегда причудливый римский поэт Лукреций одним из первых пытался одолеть его при помощи философии и знания. Конечно, безуспешно. Скорее наоборот: начиная с Возрождения страх расстался с необычностью редких вещей или непредсказуемым поведением сверхъестественных существ, чтобы вполне запрудити сферу современного сознания. С одной стороны, он начал ассоциироваться с неуверенностью. С другой – стал выражением взаимного недоверия между людьми.

 

В сфере политики страх казался настолько основополагающим элементом политической жизни, что в XVII ст. английский философ Томас Гоббс превратил его в эмоциональную основу гражданского общества. И дело не в тум, что страх должен перейти в другой лагерь, как сейчас некоторые говорят, он был идеально распределен поровну между членами той же общины. То был страх умереть от руки убийцы, страх потерять жизнь или имущество, который сделал неизбежным общественное соглашение, которое сделало государство единственным обладателем привилегии на использование силы. Даже когда позицию Гоббса часто оспаривали, испанское издание классического «Левиафана» (который впервые вышел в свет в 1651 г.), его опубликовало наше «Национальное издательство» в 1983 г., объясняло испанцам того десятилетия 80-х, что новые нормы общежития должны вводиться под угрозой конфликта и страха вооруженного противостояния. Способ, который на страх ссылались во время перехода к демократии в Испании, был частью отчасти тысячелетней традиции политического использования страстей.

 

После Гоббса в современном мире до усилий, направленных на то, чтобы ограничить страх перед смертью или неизвестным, добавились другие страхи и неуверенности. Было бы невозможно объяснить Французскую революцию без так называемого «Великого страха» 1789 г., который поддержали по крайней мере частично из-за отсутствия новостей и коллективное созидание мнимой аристократического заговора. Так же было бы невозможно возвестить период так своего «террора» без этого попытки использовать страх как способ управления. В речи, открывшей дорогу масакрі, Робеспьер проявил себя сторонником управлять народом через ум, а врагами – через террор. Гильотина, далеко не просто карательный инструмент, таким образом превращалась в способ воспитания, которое – как и во времена средневековой воспитанности – считало, что достоинство, в данном случае «республиканскую достоинство», надо отстаивать, используя насилие и угрозы. Так же, как и для многих других их современников, для членов Национального конвента страх имел педагогическую и даже терапевтическое действие. Политические антиподы революционеров, которые им предшествовали, врачи французской бурбонской Реставрации также хотели его применять – с сомнительным успехом – в лечении ментальных болезней, а также других состояний и болезней, например, паралича. В свой способ он также помогал внушить чувство возвышенности, что его использовала романтическая эстетика. На смену готическим романам XVIII века, которые сейчас кажутся несколько комичными, пришли более изящные страшные истории, способные наставлять – с комфорта воображаемого мира – о мизерности непомерного честолюбия или безумных страстей. До 1871 г., когда Чарльз Дарвин описывает его как механизм адаптации, результат эволюции, страх уже запруджує все: сознательное и подсознательное, бдение и сон, действительность и выдумку. Во все более медикалізовану дискурсе тела он начнет выражаться под такими разными названиями, как те, что характеризуют фобии или патологические состояния тревоги.

 

Сейчас, когда недавние события в Каталонии снова напоминают нам о связи, который сохраняется между страхом и различными формами общественного поведения, возможно, не лишне вспомнить, что страх не преодолевается отвагой, а лишь рационализацией, что угроза не должна быть частью политики, общественные пакты не должны возникать как следствие недоверия, а как исходная точка совместной и разделенной ответственности. В исследованиях страха очень часто забывается, что в общественном контексте мы одновременно являются и субъектами и объектами страха. Потому что мы страдаем от такого же страха, который спричиняємо, живем в обществах, обозначенных коллективными патологическими состояниями тревоги, которые могут вылиться в насильственные эксцессы. Поэтому вместе со страхом поражения, боязнью неслави, необходимыми являются кооперативные и экономические формы, которые бы дистанцировали нас от неуверенности. Лучшим сценарием преодолеть последствия эксклюзивного национализма является не збадьорене и бравуюче общество, а общество без страха, которое его не имеет и не порождает. Как дети, которые делаются робкими, испытывая недостаток твердости своих родителей, мы должны отогнать от себя страх принятия решений. Призывы к национальному задора и потріпаного патриотизма очень пригодятся лишь для подпитки популизма и махание флагами родины в опасности. Приметы идентичности не должны витворюватися в моменты неуверенности, под страхом перед другим, а лишь путем восхваления того, что является близким и родным.

 

Для современного изучения эмоций страх перестал иметь только два возможных результата: борьба или бегство. На радость всех нас, которые не чувствуют себя хищниками или жертвами, культурное урегулирования нашей собственной истории позволило нам ввести другие переменные, чтобы избежать диалектики побега или победы. Следовательно, нужно искать альтернативные пути, которые совсем не внушая страх, создают доверие, которые, вне логики конфронтации, делают ставку на усиление приверженности и, отнюдь не воспитывая страхом применения силы, ищут, как противостоять современным вызовам с точки зрения противоречивой очевидности, а не с точки зрения предубеждения.

 

Javier Moscoso
El miedo
ABC, 16.10.2017
Зреферувала Галина Грабовская

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика