Новостная лента

Свет от тьмы

14.01.2016

 

Андреас Умланд отнюдь не принадлежит к тем самопровозглашенных «знатоков», каждый тезис которых вызывает принципиальное несогласие и желание остро полемизировать. Скорее наоборот – его тексты (и научные, и публицистические), в основном взвешенные, компетентные и неизменно благосклонны к стране, которую он исследует, несмотря на весьма критическое отношение к многих описываемых им явлений. Это касается и его недавней статьи «Украинская политика памяти мешает евроинтеграции», увидела свет сначала в голландском переводе, а затем и по-английски, по-русски (здесь и здесь) и (сокращенно) по-украински.

 

Главный пафос текста – не прокурорский, как это характерно для многих профессиональных борцов с «бандеровщиной» – от Мак-Брайда в Росолінського-Либе, а скорее дружеский и предупреждающий. Он признает – совершенно справедливо, – что все народы имеют определенные проблемы с собственным прошлым, с его темными, найнепривабливішими страницами, и редко который национальное правительство предпочитает заниматься этими страницами без ощутимого внешнего или внутреннего давления.

 

Украина под этим обзором представляет особенно сложный случай – не только потому, что как относительно молодое государство имеет определенные проблемы с национальной идентичностью и разнообразными внутренними разделениями, но и потому, что находится под мощным внешним давлением со стороны бывшей метрополии – «главного неґативного протагониста ее национальной памяти», как отмечает Умланд.

 

«Кремлевская зарубежная политика, – пишет он, – всегда гипертрофированно амбициозная, циничная и бесцеремонная, с недавних пор вновь определяется агрессивным империализмом и воинствующей украинофобией. Ситуацию еще больше осложняет наличие в Украине достаточно многочисленного русского меньшинства… Сознательное манипулирование проблемами национальной памяти и межэтнических взаимоотношений – важная составляющая так называемой гибридной войны Москвы против Киева. Кремлевский наступление на украинскую нацию осуществляется с дня на день с помощью как мягкой, так и твердой силы, военными и невоенными средствами».

 

Политика памяти

 

Главный мессидж Умланда заключается в том, что сегодняшняя украинская политика памяти не способствует, на его взгляд, консолидации нации, зато ослабляет ее международные позиции, отчуждая и отталкивая актуальных и потенциальных союзников. Самым противоречивым аспектом этой политики он считает официальное одобрение и все более широкую общественную глорификации крайне правой Организации Украинских Националистов и основанной ее активистами в 1943 г. Украинской Повстанческой Армии. «Проблема, – пишет он, – заключается в том, что немало руководителей ОУН(б) и ее рядовых членов действительно жертвовали своими жизнями за независимость Украины, но в то же время были ярыми националистами – вплоть до откровенной ксенофобии. Некоторые даже принимали участие в холокосте и других массовых преступлениях против мирного населения».

 

(Заметим попутно, что в украинском и российском переводах слово «некоторые» (some), которое указывает на ответственность отдельных членов ОУН за те или иные преступления, трансформируется по неизвестным причинам в коллективную ответственность всей организации (дословно: «участие в Холокосте ОУН (б)» – даром что никаких доказательств именно такой, «інституціалізованої» участия нет). В другом месте переводчик подобным образом деформирует Умландові слова: там, где тот пишет, что «some of the group’s militias participated in anti-Jewish pogroms», то есть что некоторые члены организации принимали участие в анти-еврейских погромах, переводчик не колеблясь утверждает: «некоторые подразделения[!] ОУН (б) принимали участие в убийствах евреев»).

 

Умланд сознательный неоднозначности исторического наследия ОУН и УПА, в частности когда пишет о жертвенный патриотизм многих их членов, о том, что многие из них, включительно с родным братом Степана Бандеры погибли в нацистских застенках, а еще больше полегло в неравной борьбе со сталинским режимом. «И основатель ОУН, и ее культовый лидер были уничтожены совєтськими аґентами на Западе: Евгений Коновалец – 1938 года в Роттердаме, Степан Бандера – 1959 года в Мюнхене». (Примечательно, что все эти пассажи, имеющиеся в «голландском» першодруці Умландової статьи, исчезли из ее англоязычной версии в журнале “Foreign Policy”: образ Бандеры, заключенного нацистами в Заксенгавзені, действительно не очень подходит к популярному в некоторых средах образа украинцев-«коллаборационистов», поэтому профессиональные борцы с украинским национализмом предпочитают, как правило, о таких «мелочах» не вспоминать). ОУН, пишет Умланд, была «одновременно антидемократической и национально-освободительной», – и это, безусловно, существенно затрудняет ее современную оценку. Если для большинства украинцев сегодня более существенным является национально-освободительный характер ОУН и УПА, то для чужаков, как правило, более важным является их националистический право-радикальный характер, ретрансльований частности и в практическую военную деятельность.

 

Отношение к ОУН и УПА было от самого начала нешуточной проблемой для официального Киева. Еще будучи кандидатом в президенты осенью 1991 года Леонид Кравчук был вынужден во Львове на встрече с избирателями отвечать в том числе и на этот каверзный вопрос. Ответ Леонида Макаровича была, как всегда, кудрявой и по-своему гениальной: «Я считаю, – сказал он пафосно, напрягши глубокомысленно лоб, – что они заслуживают на ту роль, которую сыграли в истории!..» Зал взорвался аплодисментами, ведь все ключевые слова (роль, история, заслуживают, отыграли) были сказаны. А то, что эти слова между собой не вяжутся и целая фраза не имеет никакого логического смысла, патриотичные львовяне предусмотрительно не заметили.

 

Для посткоммунистов проблемой была не сама по себе амбивалентность исторического наследия ОУН и УПА, ведь в случае необходимости они всегда умели ловко адаптировать в своих прагматических потребностей любые идеологии и нарративы. Более серьезным вызовом было крайне неґативне отношение этих двух организаций (и вообще, к демоническому «украинского буржуазного национализма») со стороны широких масс совєтизованого населения. Конфликтовать с собственным электоратом посткомуністам было невыгодно, но и принять безоговорочно русско-советский взгляд на ОУН и УПА – как это сделал относительно своих «буржуазных националистов» Александр Лукашенко – они не решались: такая позиция провоцировала бы конфронтацию с целым западноукраинским реґіоном, то есть с меньшим, но политически активной частью населения, и в сумме ослаблювала бы их государственную легитимность и самопровозглашенную объединительную функцию.

 

Президент Кучма оказался не глупее Кравчука: он опрокинул проблему ОУН и УПА в руки историков, создав комиссию из авторитетных ученых и поручив ей всесторонне изучить и оценить роль Украинской Повстанческой Армии. После нескольких лет работы комиссия сделала в целом предсказуемый вывод: что УПА боролась с нацистами и большевиками за свободу и независимость Украины, что в ее деятельности были как светлые страницы, так и темные, но в сумме это не меняет общего национально-освободительного характера борьбы и не отрицает того факта, что все бойцы и командиры УПА, которые не совершили военных преступлений или преступлений против человечности, заслуживают на официальное признание и уважение как борцы за независимость Украины.

 

Вывод этот не имел существенного влияния на политику правительства, которая и в дальнейшем оставалась чисто оппортунистической и манипулятивной. В совєтизованих регионах Юга и Востока чиновники и дальше поддерживали «антинационалистические» стереотипы, попутно используя их для дискредитации политических оппонентов. А на традиционно антисовєтському Западе они толерантно относились к местному «низового» признания ОУН и УПА и не чурались попутно участвовать в местных комеморативных мероприятиях.

 

Виктор Ющенко нарушил это равновесие (несколько шизофреническую в пределах одной страны) и положил немало времени и энергии на продвижение в более, как ему казалось, патриотической и україноцетричної версии национальной истории. Однако его личная неэффективность и общая дисфункциональность украинского государства наложили скорее негативный отпечаток на все эти усилия. Андреас Умланд вспоминает один из его найнефортунніших поступков в этой области – присвоение в последние дни своего президентства (уже после проигранного первого тура выборов) звание Героя Украины Степану Бандере. Тот шаг был небезосновательно расценен как своеобразное попытку хлопнуть на прощание дверью и показывания всем (а особенно своему заклятій соратницы Юлии Тимошенко) большого пальца. Этот истерический жест, разумеется, не добавил Бандере и его движению авторитета, зато нанес Украине лишних репутационных потерь (Умланд вспоминает в частности критическое заявление Европарламента по этому поводу, хотя ради справедливости стоит было бы отметить, что в контексте Януковичевої победы на выборах и стремительной узурпации власти его «командой» это заявление было еще более неуместной и нефортунною, чем жест Ющенко).

 

Странные «коллаборанты»

 

Впрочем, едва ли не единственный тезис в тексте Умланда, которая вызывает принципиальное несогласие, это стандартно-стереотипное определение ОУН как «нацистских коллаборационистов». По сходной логике «коллаборационистами» следовало бы считать и некоторых ирландских, арабских и индийских националистов и даже сионистов в Палестине, в разные времена и на разные способы искали контактов с национал-социалистами в Берлине и возможного сотрудничества с нацистским правительством против общего (британского) врага. Тем более «коллаборационистами» в этом смысле были все западные правительства, которые вплоть до 1939 года (а американцы еще дольше) сотрудничали с нацистской Германией, не гнушаясь ни участия в Олимпийских играх в Берлине 1936 года, ни позорных переговоров в Мюнхене и сдачи Гитлеру Чехословакии, ни «взаимовыгодной торговли» с создателями дискриминационных законов и исполнителями все более массовых антиеврейских погромов по всей Германии. О пожизненной советско-нацистскую дружбу, скрепленную пактом Рибентропа-Молотова и увенчанную разделением Восточной Европы и совместным советско-немецким парадом в оккупированном Бресте, не приходится и напоминать. Вот только почему-то никто не называет ни Сталина, ни руководимую им компартию «нацистскими коллаборационистами».

 

В свое время Александр Мотыль убедительно объяснил, что коллаборационисты – это «лица или группы, которые отрекаются от собственных суверенных поползновений и служат целям других государств», тогда как «лица или группы, которые сохраняют свои аспирации и вступают в союз с другими государствами для реализации собственных целей, хотя бы и недемократических, обычно называются союзниками».

 

Украинцы как бездержавна нация не имели особых оснований беспокоиться ни судьбой СССР, ни Польши, которые в разные времена и при разных обстоятельствах завладели украинскими территориями. В 1930-х годах Германия была единственной страной в Европе, желающей и способной ревизовать тогдашние границы, давая таким образом шанс украинцам на создание независимого государства. Именно это и было главной целью Бандеры и всех украинских националистов, а не триумф национал-социализма, фашизма, или любой другой идеологии, что до нее националисты относились сугубо инструментально, как и любых потенциальных союзников – хоть в Берлине, хоть в Париже, хоть бы даже – при определенных обстоятельствах – в Москве.

 

В этом смысле они пытались использовать ревизионистскую Германию в собственных целях – примерно так же, как и советы. Однако и Бандера, и Сталин просчитались, – каждый на свой лад. Нацисты не приняли Украинского государства, провозглашенной оуновцами во Львове, как свершившегося факта и посадили всех ее руководителей в концлагерь. Гитлеровцы нуждались коллаборантов, но не союзников. В этом смысле, как саркастически заметил Мотыль, они невольно спасли от бандеровцев судьбы коллаборационистов и, вероятно, фашистов – как это случилось с квази-независимой Словакией или Хорватией: «Бандеровцы вынуждены были уйти в подполье и возглавить конце широкое движение сопротивления против нацистской, а впоследствии советской оккупации. Немецкие документы убедительно подтверждают, что нацисты действительно считали Banderabewegung [бандеровское движение] серьезной антигерманской силой».

 

Значительно поважнішою проблемой для апологетов ОУН есть не ее кажущаяся «коллаборация», а достаточно хорошо задокументирован антисемитизм многих ее руководителей. Хоть он и не был, как отмечает Умланд, главенствующим аспектом их ксенофобии (так же, в отличие от нацистов, они не считали евреев примордіальним врагом, трактуя их как «всего лишь» российских или польских прихвостней), такая установка, безусловно, способствовала участию далеко не единичных членов ОУН в антиеврейских акциях. И все же на другую сторону самой темной страницей в истории украинского националистического движения является участие УПА – или по крайней мере отдельных ее отрядов – в антипольській этнической чистке на Волыни. Здесь уже трудно говорить по «самодеятельность» отдельных членов, поскольку екстермінація польских осадников была, по всем признакам, хорошо спланированная и санкционированная по крайней мере региональным командованием УПА.

 

Нет никаких оснований идеализировать всех членов УПА как рыцарей без страха и упрека. Но и так же несправедливо всех их демонизировать, как это делали советы и делает до сих пор московская и промосковская пропаґанда. На самом деле наследие и ОУН, и УПА является двойственной. Она включает, с одной стороны, ультранационалистическую идеологию, ксенофобские стереотипы и избыток ничем не оправданного насилия, что должно быть однозначно осуждено. А с другой стороны, она включает также высокие образцы героизма, самопожертвования и идеалистической преданности делу национального освобождения, – все то, что сохраняет свою актуальность, особенно сегодня, когда Украина ведет войну не на жизнь, а на смерть», по словам самого Умланда, тем самым фактически врагом, с которым боролась во второй половине 40-х годов Украинская Повстанческая Армия.

 

Отделить эти две наследия друг от друга довольно сложно – как для сторонников, так и противников ОУН и УПА. Можно, конечно, сказать, что ОУН и УПА, как и все подпольные организации и партизанские армии, имели своих героев и злодеев. Проблема, однако, заключается в том, что героями и злодеями довольно часто были те же лица. И отделить их добрые и злые поступки, благородные и ничтожные, героические и низменные, на практике не менее сложно, чем отделить свет от тьмы.

 

Память и миф

 

Национальные лидеры, включая отцами-основателями современных наций, редко бывают такими благородными и безупречными, как выглядят – на памятниках, почтовых марках и страницах учебников. Немного израильтян признают сегодня основателей своего государства обычными террористами или, еще хуже, организаторами и исполнителями довольно грубых этнических чисток. Немного американцев предпочитают досмотреть в родителях-основателях своей нации расистов и рабовладельцев, а иногда и насильников. Национальные символы живут собственной жизнью, часто весьма оторванным от реальности.

 

Национальная память куда в большей степени является продуктом политической и культурной мифотворчества, чем прецизионного научного знания. Это не означает, что научное знание – беспомощно и неуместно перед мифотворчеством. Это означает лишь, что знание имеет свою очерченную территорию, которую следует жестко охранять. Миф нельзя победить научным знанием, потому что он оперирует серъезных другой логикой и аргументацией. Но его влияние и засяг можно ограничить; можно не допустить его на территорию академических знаний.

 

Меня не беспокоит прославление ОУН и УПА, пока оно не включает в себя прославление их авторитарной, криптофашистської идеологии, не влечет за собой прославление некоторых их сомнительных или откровенно позорных поступков и не ретранслируется в электоральную поддержку для местных йобіків, путінів и лепенів. Пока УПА в Украине символизирует прежде всего антисовєтський / антироссийский сопротивление и пока это сопротивление является исключительно актуальным в связи с длительной русском аґресією, симпатии к УПА в Украине неизбежно будут расти, независимо от того, что об этом думают наши польские соседи или западные благотворители. Три года назад, до российского вторжения, лишь 27% опрошенных украинцев признавали УПА борцами за национальную независимость, в то время как 52% с этим не соглашались. Сегодня заслуги УПА признает 41%, отрицает 38%, и еще 21% колеблется, не в состоянии однозначно ответить на действительно сложный вопрос.

 

Это изменение общественного мнения отнюдь не является результатом какой-то специфической правительственной политики или, как считают профессиональные «бандероборці», усилий Института национальной памяти во главе с «великим и страшным» Владимиром Вятровичем. На самом деле этот институт имеет слишком маленький штат и слишком скудные ресурсы, чтобы эффективно влиять на общественное мнение в масштабах большой и разнородной страны. Собственно, такого влияния не имеет и правительство; в любом случае, он отнюдь не является единственным или главным игроком на идеологическом поле, в частности когда речь идет о политике памяти. Украина – это все-таки не Россия, где все идеологические предписания внедряются жестко и централизованно, а все отступления или нарушения контролируются и криминализируются. Украинское публичное пространство достаточно плюралистичный и анти-оуновские / анти-упівські дискурсы в нем почти так же распространены, как и «апологетические» и «глорифікаційні». Ни правительство, ни УИНП во главе с Вятровичем не имеют никакой монополии на политику памяти в Украине. Им приходится конкурировать и с влиятельными местными пророссийскими медиа, и с отчаянно украинофобскими медиа из России (доступ к которым в Украине практически не ограничен), и не в последнюю очередь – по давней советской традиции демонизации ОУН-УПА и глубоко укорененными в обществе «антинаціоналістичними» стереотипами.

 

Андреас Умланд преувеличивает не только роль Вятровича и его института, но и влияние научных знаний на массовые представления в целом и взгляды политиков в частности. На самом деле популярные знания формируются главным образом масс-медиа и массовой культурой, с весьма ограниченным и в основном косвенным проникновением научных знаний в сферу общепринятого и непроблематизованого. Украина служит прекрасной иллюстрацией того, как имидж страны за ее пределами определяется прежде всего невежеством, медийными клише, ментальными упрощениями и ловкими манипуляциями московского агітрпропу.

 

Стремительное продвижение украиноведческих студий на Западе после обретения Украиной независимости не повлиял заметным образом на тамошние массовые представления об Украине. Как и раньше, мне приходится объяснять даже образованным людям, что формула «украинские погромы» (на рубеже ХІХ-ХХ веков) такая же ложная и оскорбительная, как и «польские концлагеря» в отношении нацистских концлагерей на территории Польши. Десятки научных исследований показывают, что все те «украинские» погромы были делом русских черносотенцев-монархистов (которые, кстати, при случае расправлялись не только с евреями, но и с украинскими активистами), однако не влияют существенным образом на популярные представления об Украине как колыбель «генетического» антисемитизма.

 

Несколько лет назад меня попросили гостей написать обзорную статью об Украине во время Второй мировой войны для популярной международной энциклопедии. В статье должен быть отдельный подраздел об украинской коллаборации во время войны – тема вполне леґітимна и по-своему интересна. Но когда я спросил редакторку, в статье про Россию тоже предусмотрено подобное подразделение, ее удивлению не было предела. Она понятия не имела о 800 тысяч россиян, которые в разное время в течение четырех лет служили в различных нацистских образованиях, прежде всего в армии генерала Власова – куда чисельнішій от всех украинских «колаборантських» отрядов вместе взятых. Она была также удивлена, что украинцы, оказывается, не только «колаборували» с нацистами, а и служили во вполне добропорядочной Советской армии – целых 7 миллионов за все годы войны; и что наибольшие потери гражданского населения во время войны и оккупации потерпела не Россия, а Украина и Беларусь; все эти факты решительно не вязались с привычной для нее (и большинства западных европейцев) москвоцентричной картины мира.

 

Шансы ученых повлиять своими исследованиями на популярные стереотипы и улучшить не слишком привлекателен украинский имидж в целом небольшие. Между тем, как справедливо предостерегает Умланд, определенные исследования вполне неплохо способны влиять в противоположную сторону – укреплять стеротипи и портить имидж, особенно если их результаты представить вне контекстом. Такая работа требует значительно меньших усилий, поскольку информация в этом случае ложится на хорошо подготовленную почву, подтверждая «общеизвестное» и не создавая для господствующего «здравого смысла» никакого когнитивного диссонанса. Она, в частности, прекрасно согласуется с давней традицией Кремля обзывать «фашистами» всех своих врагов, включая вполне либеральным сегодняшним украинским правительством (венгерское антисовєтське восстания 1956 года не так давно тоже получил от главного путинского пропаґандиста Дмитрия Киселева название «фашистского путча», инспирированного «западными разведками»).

 

К новой парадигме

 

Положительное отношение официального Киева к ОУН и УПА действительно может, как предостерегает Умланд, негативно повлиять на международный имидж Украины и помешать ее европейской интеграции. Другое дело, что сама эта интеграция является весьма призрачной. Ведь никаких реальных, хоть бы каких отдаленных перспектив на членство в ЕС или НАТО Украина не имеет. И зависят эти перспективы от более серьезных факторов, чем уважение (или неуважение) Украиной своих участников национально-освободительной борьбы 1930-1940-х годов. В конце концов, голландские националисты, которые в прошлом году заблокировали на референдуме соглашение об ассоциации с Украиной, сделали это отнюдь не из любви к либеральным ценностям и их кажущейся отсутствия в Украине.

 

По мнению Умланда, безрассудная политика памяти, проводимая украинским правительством, дает дополнительные аргументы промосковским силам в западных столицах, которые добиваются уменьшения поддержки Украины и снос антикремлевских санкций – в угоду жадным западным бизнесменам и коррумпированным политикам. Невольно он признает эту арґументацію как легитим ную, хотя на самом деле сама постановка вопроса, само связывание воедино двух совершенно разных проблем является крайне опасной манипуляцией. Ведь международные санкции, как мы знаем, наложенные на Россию за грубое нарушение международного права, агрессию против суверенного государства и аннексию ее территории. Они не имеют ничего общего с внутренними проблемами Украины – то ли с коррупцией, или с политикой памяти, или с однополыми браками. Принимать аргументы такого рода – это все равно что оценивать насильника не за его поступком, а по характеру его жертвы – красивая она или безобразная, молодая или старая, чеснотлива не весьма.

 

Все это не означает, конечно, что официальная политика памяти в Украине не заслуживает критики, что ОУН и УПА должны быть трактованы только апологетически, и что все темные страницы нашей истории должны быть замолчано о или, еще хуже, оправданы. Наоборот, честный порахунок с прошлым, признание его неприглядных или совсем позорных страниц еще ждет на нашу интеллигенцию и все общество. Но мы не можем этого сделать в рамках российской или любой другой навязанной извне парадигмы. Порахунок с прошлым, в частности с действительно неоднозначным наследием ОУН и УПА, возможен только когда мы отбросим давнюю, еще с советских времен, безоглядную стигматизацию их как бандитов, предателей и преступников.

 

Фактически мы имеем по ним две разные наследия, одна из которых должна быть безоговорочно отвергнута и осуждена, вторая – принята, оценена и продолжена. Это чрезвычайно трудная задача, учитывая сложность текста и текучесть контекста. Однако другого пути – нет.

 

 

 

Дополненная и переработанная версия статьи, опубликованной на портале “Raam op Rusland” под названием “ukraine’s turbulent past between hagiography and demonization” (2.12.2016)

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика