Новостная лента

Так в Тисменицы рассказывали

17.01.2016

«Если тебе, странник, однажды выпадет путешествие в Станиславов, задержись, скрасив свое путешествие посещением славного некогда нашего города». Так приглашал туристов в Тисменицы (Тисменицы) в 1930-х годах в своей книжечке «Dzieje miasta Tysmienicy» Доминик Хіровський.

 

 

И встречало тогда город путника старыми церквями, костелами, синагогой, «барским домом», большими и малыми зданиями, склепами (магазинами), забитыми разными товарами, магазинами (складами) бараньих кож и оживленным многоголосьем рыночной площади. Здесь хорошо себя чувствовали украинцы, поляки, армяне, евреи. Каждый народ, который проживал в этом городе, вносил свою долю в жизни Тисменицы. Местная украинская речь напоминала калейдоскоп, в котором вращались украинские, польские, немецкие, еврейские (идиш) слова, тем самым образуя цветной узор тисьменицької говоры. Наверное, тогда никому не бракло слов в разговоре.

 

 

Шли годы. Слова, которые пришли к нам вместе с поляками, армянами, евреями, для которых Тисьмениця была родным городом, со временем стали забываться. Сентябрь 1939 года, что «осчастливил» наши земли, ввел новые порядки». Депортации и национализации расчистили своей страшной красной метлой город для всеохватывающей советизации. Не обошла сия (эта) горка час и язык. В ней поселились русизмы, мат и слова-паразиты. Матірщина стала чередоваться «тіпами» и «капєцами», «блінами» и «мусором». Если когда иноязычные слова были обычными и делали язык богатой, колоритной и интересной, то от засилья грязных, унизительных и агрессивных русских матерных слов она как-то поблекла (выцвела) и упростилась. Но, как некогда говорили тисьменицькі кушнірі, «мой, мой, не вернуть уже те времена». Иногда еще и сегодня можно услышать от старших людей непонятные для современников слова, которых было достаточно много в 1970-х годах. Попробуем вернуться, как теперь говорят, «совершить виртуальное путешествие» в те, уже далекие времена (конец XIX – середина XX века) и вспомнить такие разные и странные, а иногда и смешные слова и выражения, которыми тогда разговаривала Тисьмениця.

 

 

Еще маленькие знали, что, зайдя в темных сеней и едва нащупав «защелку» (дверную ручку), нужно было сначала «запукати в дверь» (постучать в дверь), а тогда уже войти в дом и поздороваться. Здоровались по-разному: «Слава Йсу Христу», «целуй ручки», «сервус» (привет), а если хотели, чтобы кто-то из малышни подбежал и прищелкнул в щеку, то говорили: «Дай буге!» (безе – французский «поцелуй») или «Дай цем!».

 

 

В те времена дома строились на две половины и, в основном, имели два входа. Спереди был парадный вход через крыльцо, который держался на двух белых круглых колоннах, далее шли «сюнки» (маленькие сени), а затем – сени, которыми хата делилась на две половины. Перед крылечком в «городчику» росли кусты пахучего «язьміню» (жасмина), «цветущей сиренью» (сирени), цвели «туліпани» (тюльпаны), пионы, левкои, «ґірґонії» (георгины), разноцветные мальвы, «цветы Девы Марии» – белые лилии (с ними шли дети к первому причастию) и обязательно «матійолька» (матиола), что своим ароматом наполняла летние вечера и давала знать ребятам, что именно в этом доме есть девушки. Обычно заходили в дом с тыльной стороны, со двора, где еще вдоль целого здания могла быть и деревянная «ґалєрія» (веранда, терраса).

 

Дом старались как можно лучше приспособить для жизни, большая часть которого, наверное, во все времена протекала в кухне, а уже различные праздничные и торжественные события происходили в «покои» (светлицы). Именно здесь, снежной и морозной зимы, за большим столом, накрытым белым дымовым» (вид ткани) «скатертью» (скатертью), заложенным двенадцатью блюдами, под потрескивание цветных свічечок, на убранной «бальонами» (елочными украшениями), ангелами, «золотыми» орешками и красными яблоками елке, при сладком углу собиралась вся семья на Святой вечер.

 

Весной за этим же столом лакомились Пасхальными дарами: освященным красным яичком и куличом, украшенной большим витым крестом, душистой колбасой и ветчиной, «росолом» (ухой из курицы), сдобренным грибовими «маґґами» (приправой «Maggi», известной в Европе с конца XIX века), начиненной курицей (что позже превратилось в тисменицьку блюдо под названием «начинка»), «гижками» (холодцом) с «цвіклями», голубцами, вином из «ссуд» (смородины) или вишневкой и сладким печеньем.

 

Комната, которую называли «покой», действительно оправдывала свое название. Здесь было красиво, просторно, спокойно и ясно, даже чувствовалась некая торжественность. На окнах висели светлые маркізетові с «розами» (розами) на сетке «занавески» ручной работы, а в «шибе» (стекла) заглядывали красные и розовые «мушкательки» (герань). «Напастована» (натертая мастикой) и «напуцована» (отполирована) до блеска пол был устлан ткаными шерстяными дорожками. Деревянные кровати накрывались парчевими «капами» (покрывалами) и выкладывались вышитыми бордовыми «ружичками» (розочками) «ясіками» (маленькими подушечками). Над кроватями на стенах располагались в больших хороших «рамках» (рамках) свадебные портреты хозяев, а в головах висел потемневший от времени «образ», на котором стоял на страже у дверей Иисус Христос. Еще в украинских домах были портреты Богдана Хмельницкого, Тараса Шевченко и Ивана Франко. Относительно последнего, то надо заметить, что не все на то время в Галичине благосклонно относились к Франку за его социалистические взгляды. По обе стороны коек, как часовые, стояли «накаслики» (тумбочки), на которых могли быть «кроплі» (капли) «на спаннє» (для спанья) книги и журналы. Читали «Новый дом», «Историю Украины-Руси», «Кобзарь», сельскохозяйственный календарь, молитвенник, «Wiek nowy», «Plomyk», «Ojczyznu w pismie i pomnikach». На последней странице еще во время «первой войны» (Первой мировой) решил оставить память о своем пребывании в Тисменицы какой-то кубанский казак и расписался: «На добрую и долгую память козакъ станицы Семикаракорск. Хутор Слободской».

 

При стене, между окнами, стояла «психа» (большое зеркало, трюмо). Перед ней завывали в «льоки» (кудри) волосы, «смарувалися» (намащувалися) кремом «Nivea» (производился в Европе в начале XX в.), пахтилися «водой кольонською» (одеколоном), «призиралися» (присматривались) к прыщиков на носу, «штрамувалися» (прихорашивались) и любовались своей красотой – как женщины, так и мужчины. Поскольку этот «мебель» имел еще целый ряд «шуфлядок» (ящичков), то там всегда можно было найти целую кучу разных мелочей: расчески, «гранадлі» (большие шпильки для волос), «припинки» (приколки), «клямерки» (заколки), «папе льоти», ленты, «кокарды» (банты) и много другой мелочевки. А еще покой заполняли такие мебель: шкаф, на верхней полке которой, под відрізом «анґєльського шевйоту», был тайник для денег, плюшевая «оттаманка» (диван для сидения), «кресло» (мягкое кресло), «машина» «Зінґєр» (швейная машинка), а у некоторых – даже «фортѐп’ян» (пианино).

 

Маленькие дети спали в хорошенькой колыбельке, которая была шедевром лозоплетения. Позже заменяла колыбель бамбуковое кроватка с перильцями. Середину комнаты украшал большой стол, накрытый «гачкованим тканью» (вязанной крючком скатертью, а на нем – «флякон» (цветочная ваза) с «цвітами» (цветами). Рядом с покоем была небольшая комнатка, имевшую название «чулан». Там стояла кровать и можно было «покімарити» (вздремнуть) после хорошего обеда.

 

Но не надо думать, что все тогда в Тисменицы роскошествовали. Были дома под железом, под «деревом» (дощечками), под соломой. Так же отличался и внутренний вид комнат. Много изб имели глиняный пол. Вместо шкафа там стоял сундук, «сундук» (деревянный сундук с выпуклым возрасту) или висела «жердка» (подвешена перекладина, на которую вешали одежду), а за кровать служили «бамбетель» (деревянная кровать-скамейка), «пріча» (высокое самодельное кровать) и печь.

 

Огромной роскошью тогда были электрический свет. Мало у кого в доме светилась «лампочка» (электрическая лампочка), а потому старались сделать необходимую работу за день. Вечером зажигали «нефтяную лампу» (керосиновую лампу), перед тем хорошо «випуцувавши» (повитиравши) ґазетою от копоти «шкєлко» (прозрачный стеклянный абажур). По стенам комнаты начинали передвигаться огромные тени, которые переломлювалися на грани стены и потолка и становились еще страшнее.

 

 

На то время в Тисменицы уже был и «телєфон» (телефон). Фабрика, где «исправлялись» (вичинялися) кожи и шились тулупы, которая содержалась на Вербовой, имела номер 13. Вдова Ізаака Крейніса со своего предприятия, которое занималось «ушляхетненням кож» (имитацией под дорогие виды меха), звонила с аппарата телєфонічного» с номером 4 в Варшаву и предлагала свои изделия польским модницам. Уже и тогда думали, что по телефону можно позвонить даже до самого высокого начальства и пожаловаться. Немножко чудаковатый (или от рождения, или от «хорошей» жизни» — этого уже сегодня никто не помнит) господин Киршенбаум подходил к «телєфонічного слупа» (позвоночного столба), стучал по нему и: «Гале, гале, пан Пилсудский!». Но Юзеф Пилсудский был далеко, в Варшаве, и Тисменицы надо было жить своей жизнью.

 

Комната, в которой было сложено «кухня» (теперь в строительных документах «кухонный очаг»), имела одноименное название. Здесь всегда было тепло и вкусно пахло. Чтобы разжечь в кухне (плите), приготовить «сніданє» (завтрак) и поставить варить обед, должны были, несмотря на время года, вставать раненько. Сначала «крючком» выгребали пепел, а потом накладывали дрова. Самое главное – не забыть открыть «шубер» (заслонкой на дымоходе), потому что тогда едкий дым тяжелыми сизыми волнами наполнял всю комнату. С боковой стороны «кухни» (плиты) делали «брайтруру» (духовку). Здесь выпекались разные «пляцки» (сладкое печенье), «мандибурчина» (картофельная) или «кукурудзіна баба», а еще там держали еду, чтобы не «остывала» (не вихолола). Для теплой воды еще специально вмуровывается в кухню «коцьолок» (котелок).

 

Иногда, после того, как зарезали свинью, на верхней части «кухни» (плиты) сушился свиной пузырь, который «дзядзьо» (дедушка) почти ювелирно надувал через соломку. От теплого воздуха эта пуля тихо покачивалась и хлопала. Позже, когда она уже хорошо высохла, то становилась хорошей забавой для детей. Еще этот пузырь был полезным для курящих – в нем прекрасно хранился табак.

 

Кухонного «начиня» (утварь) были тогда очень многие. Варили есть в «горнцях» (высоких прямых горшках), горшках, «баніках» (кастрюлях), «рынках» (низких широких кастрюлях), которые были «спіжеві» (медные, чугунные) или поливані, а жарили на «сковородках» (сковородах).

 

Воду для варки приносили с «кірниці» (колодца) или «помпы» (колонки) «коновкою» (ведром). Уже утром, для запаривания кофе или «гербати» (чая), на кухню наставляли «чайник». Когда закипала вода, то он так свистел, что аж подскакивала «покрышка» (накрывка). Вода выливалась из носика чайника на горячую жесть и шипело. Маленьким детям очень интересно было смотреть на шипящие пузырьки, а потому они украдкой пробовали плюнуть на раскаленную жесть. Но бабушка, заметив такие выходки, страхала их тем, что язык обсиплять прыщи. Чтобы «отомстить» за такие устрашения, тихонько решали сзади бабки фартучек, и он падал ей на ноги. Тогда слышалось вдогонку малым збиточникам: «Басам ваше говно!».

 

Некоторые продукты и утварь – «банки» (стеклянные банки), «тачівку» (скалку), «моздир» с «тлучком» (ступку с пестиком), «секач», макогон, «побіячку» (веничек для взбивания), «таси» (противне) и другие формы для выпекания, «цідилок» (сосуд для процеживания), «гляделки» (поливані банки, в которых носили молоко), «кварты», «кувшины», «флішки» (бутылки), «гладунчики» («гладущики») (кувшины) – держали в специальном кухонном шкафу, для проветривания имела отверстия в дверце, напоминавшие своей формой большие круглые глаза испещрены. На верхней полке этого шкафа, в старой кожаной «турепці», хранилось самое ценное для «хозяйки» (хозяйки) – «переписи» (рецепты). Здесь было записано, как изобразить добрый «сальцесон», как испечь «чеколядовий» (шоколадный) или ореховый торт, что надо добавить в тесто, чтобы пирожные через мельницу не порозпливалися, как сделать вино из «ссуд» (смородины) и много других умных рецептов.

 

А еще стоял у кухни «буфет» (буфет) – главное украшение этой комнаты. Там хранились «тарелки» глубокие (глубокие тарелки), «плиткі» (тарелки для вторых блюд), «тарельчики» (маленькие тарелочки), тяжелый столовый сервиз из грубого белого фаянса (бабциний свадебный подарок), «тарелки», «клеши» (вазы для сладкого), «креманки» (вазочки для крема), «графинчику» (графины), «кілішки» (рюмки), «стакан» (стакана), «горнєта» (кружки – кружки), «цукєрнічки» (цукорничкы), «кохлі» (черпаки), «лижки» и «видельці» из «альпаки» (ложки и вилки из мельхиора).

 

Если взять что-то из тогдашнего кухонной утвари, то это, как правило, были почти художественные произведения. Как красиво был выточен макогон! Бабушка запрещала внукам его облизывать. Говорила, что будешь лысый сам или твоя будущая жена или муж. Дзядзьо, наверное, не слушался своей мамы и малым облизывал макогон, ибо центр его головы был очень похож на этого кухонного орудия. Как-то даже любимый внучек пробовал сравнить дзядзеву лысину и макогон. После такого сравнения, почухавшись в голову, дзядзьо тихонько говорил: «Пся кровь собачья».

 

Сказочно выглядел и мельничка для кофе. Казалось, что достаточно покрутить его ручку и с деревянной хатки посыпятся разные подарки. Бронзовый моздир будто пел после каждого удара в него тлучком. Даже сама «кухня» (плита) выглядела особенно. Край жести, дверцы «брайтрури» сверкали бронзовыми шариками, глиняные горнці и горшки удивляли глаз «корунковим» (ажурным) плетением из проволоки. Так же можно сказать и про кухонную мебель. Это не были, как теперь, обычные ящики из дсп, на которых рычит пластмассовый кухонный комбайн, а «изделия». «Бамбетли» (деревянные скамейки-кровати) и скамейки с выкрутасами, «креденсы» с резными дверцами и цветным «стеклом» (стеклом), столы с ножками различной формы, кресла (стулья) с гнутыми спинками – все это украшало тогдашнюю кухню. Можно себе только представить, сколько же это было тогда разных мастеров. «Гурма»! (очень много).

 

А какие разные вкусные запахи, от которых аж крутило в носу и начинала идти слюна, наполняли кухню! На каждый день варили «супы» (супы). В воскресенье горожане на обед обязательно смаковали «росолом» (ухой) из курицы и «говядины» (говяжьего) мяса с тончайшим «тестом» (лапшой) и «голубцами», в которых давали много «тлустої» (жирной) «брюшины», а «земледельцы» – борщом и пирогами» (варениками). К «мандибурки» (картофеля), которая имела еще несколько названий – «картошка», «бульба», жарили «карманадлі» (отбивные) или «шницлі» (котлеты), или делали «сос» (мясной соус), «ґлясік» (подливу).

 

Из картофеля всегда можно приготовить очень много вкусных блюд. Из тертой картошки жарили «терчники» («терченики», «пляцки») (деруны), в «брайтрурі» пекли картофельную бабку с лучком и шкварками. С вареной и тертой сырой картошки варили «кнедли» («клецки»), а с вареной – «палюшки» (ленивые вареники) и «пироги» (вареники).

 

А какой вкусной была свиная «кишка», начиненная тертым картофелем и запеченная в брайтрурі! Свиной «котнєк» («кутнєк») (желудок) начиняли ливером и головой, варили, а затем клали под пресс и выходил «сальцесон», из мясного фарша пекли «заяц» (хлебец), а из тонких кишок, так нежно назывались «струнєнки» (струны), делали колбасу и кровянку. Десертом служила «кукурузная баба» с черешнями или «трускавками» (клубникой).

 

Праздники были праздниками, если на стол не подавали «гыжко» (холодец). Это все присмачувалося «цвіклями» (тертыми вареными бурячками с хреном), «мізерією» (салат) из огурцов. Для малых, а также и старых (потому что тоже были проблемы с зубами) варили «ґрисік» (манную кашу), а из кукурузной муки – «кулеш» и «чир». К легким блюдам еще можно отнести «затерку» (сваренное тесто, которое очень круто месили, а затем терли на терке). Запросы такую богатую пищу можно было «квасным» (прокисшим) молоком, «компотом», «гербатою», «лімоном», а как уже кто-то, не мог «дать си на стриманє» (не мог удержаться) и сильно об’їдався, то должен был колотить себе воду с «поташом» (содой) и уксусом. На праздники или в воскресенье пекли сладкое. Это был или простой «пирог» (пирог) – медовик, «цвібах» («цвибак») (бисквит), или – из нескольких «смащивается» (переведенных) «массой» (кремом) «блятів» (коржей). С тоненького «цвібаху» скручивали «рольку» (рулет) и перемащували кремом.

 

Частенько в воскресенье пекли «лєґуміну» с изюмом или яблоками. Приготовить его было несложно. 150 граммов «рыжую» (риса) запаривали горячей водой и давали один раз закипеть. Промывали рис холодной водой, заливали 0,5 л кипящего молока, добавляли ложку масла и варили до готовности. Сваренный рис охлаждали в миске. Добавляли туда сахар по вкусу, два желтка, 50 г изюма, пол-ложечки «цинамона» (корицы), перемешивали, а на конец вливали пену из двух яиц. Еще раз перемешивали, выкладывали в смазанную форму и пекли полчаса. Так же можно было приготовить лєґуміну, заменив изюм на яблоки.

 

Рождество не обходилось без «пончиков» (пончиков) с «комфітурами» («конфітурами») (джемом) внутри. А сколько еще выпекали различных мелких пирожных, то уже и не перечесть. Все произведения поварского мастерства, которые требовали прохлады, прятали в «спіжарці» (каморке). Здесь же стояло в бутылях различной величины и вино с «ссуд» (смородины), которое уже «відферментувало» (відбродило). Почти возле каждого дома всегда росло несколько кустов белых или красных «ссуд», а потому часто делали из них вино. На три литра ссуд готовили сироп из полутора литра воды и одного килограмма сахара. Когда растворился весь сахар, и сироп «вихолоняв», им заливали ссуды и герметично закрывали бутлю, выведя «рурку» (трубку) в стакан с водой.

 

Потрескивание дров в кухне, вкусные запахи, пихкання кулеши в баняку, ласковое тепло и мурлыканье где-то на «звишках» розмореного ленивого кота, а еще возможность прислушаться к разговору «дзядзя» (дедушки) с его ровесниками, сидя в уголке и рисуя химическим «олуфком» (карандашом) на белой «побічниці» (спинке) кровати каких-то причудливых зверей и тихонько посміюватись из их странных слов. А говорили они о времена Франца-Иосифа, о ринські, кроны, злотые. Помладше дзядзеві колєґи смеялись со старших и говорили: «Ая-Ая (да, да). По Австрии и глина была лучше». Но это, наверное, соответствовало действительности. Ведь австрийская кирпич и по сегодняшний день сохранила свою прочность.

 

 

Если про австрийские времена вспоминали с ностальгией, то про советские времена говорили уже совсем другим тоном. Не мог никак забыть дзядзьо, как «зрабували» (ограбили) его уже «первые советы» (советская власть 1939), потому что тогда в Станиславове на стации конфисковали у него два вагона со шкурами «крымки» (каракуля).

 

 

Прошло… Давно уже нет ни того муркотливого кота, ни дзядзя, ни его ровесников. Остались в памяти их рассказы.

 

Надо заметить, что тогда не только хорошо варили кушать, но и вкусно и метко умели своего обидчика назвать, обозвать и поругаться. Если нынешняя ссора сводится к матам, то тогдашняя больше подобала к театральному спектаклю, которую даже было слушать довольно интересно и весело. Особенно творчески подходили к этому женщины. Иногда свои слова они даже подтверждали соответствующими жестами. Могли обернуться и показать своему врагу зад, а были такие, что шли еще дальше – задирали свою широкую юбку и уже наповал «убивали» этим соперницу, добавляя к этому «ссылку»: «На! Поцелуй меня в с…ку».

 

Ссоры, как правило, в основном возникали из-за бытовых мелочей. Где-то забежали соседские куры в огород, кто-то при пахоте или сапанні задел границу – и тут уже можно было показать весь запас «красноречия». Для подтверждения своей правоты «зденервовані» (нервозные), красные, разгоряченные бежали к дому, выносили «мапку» (план) и тыкали пальцем, где должна быть граница и какой ширины. Проходило время, забывались ссора (а может розумнішали), и шли перепрошуватися. Лучшей возможностью для «извинений» было время великого поста, приглашение на свадьбу или еще какая-то подобная оказия.

 

«За совитив» (при советской власти) часто возникали ссоры в очередях, которые были характерны для тех времен. Тогда на тех, что толкаются без очереди, говорили: лезут «на ґранду», «делают ґранду».

 

После таких эмоциональных ссор и проклятий можно было и заслабнуты. «Хорували» (болели) тогда, как и теперь. Если была какая-то легкая слабость, то «ратувалися» (спасались) народными средствами, а в сложных случаях звали «дохтора» (врача) чтобы «збадав» (послушал) и выписал «рецепт» (рецепт), а как надо, то и сделал «застрик» (укол).

 

В «аптиці» в любую пору суток можно было купить таблетки, порошки, «кроплі» (капли), «йодину» (йод), «газа» (марлю, бинт), «масть» (мазь), «плястри» (пластыри) – все, что должно помочь слабому.

 

Садовая «зелепуга» (недостигла фрукты) очень часто соблазняла детей. Тогда «в сердині» (в животе) зачинало крутить и выпало «розвільнення» (диарея) с «бігункою» (расстройством желудка). Молодые женщины, которые были «в тяжи» (беременные), часто мучились от того, что их все время «томило» (тошнило) и тянуло на «квасное» (кислая). Но больше всего, наверное, и тогда боялись «дантиста» (зубного врача). Хорували на «чахотка» (туберкулез), «тифус» (тиф), «цукрицю» (диабет), доставали «пропуклину» (грыжу), делали «шкробанку» (аборт), имели «горєчку» (температуру), «гриппа»; «дрожило» (знобило), «руматизм» (ревматизм) крутил колени, осыпали «чиріки» (фурункулы), а «шкліроза» (склероз) не одному понемногу отбирала память. Одним словом, бывшие «слабости» (заболевания) совсем не отличались от настоящих.

 

Слабость слабостью, но хорошо выглядеть, «файно» (хорошо) «наряжаться» (одеваться) любили все, «ріжнилися» (отличались) разве что только по стилю одежды. Женщины-«рільнички» подобали на пышные цветные цветы. На них были широкие «шалінові» (шерстяной ткани) в цветочек юбки (могло быть их и несколько ), а поверх них – фартучек с «фальбанками» (мелкими застроченими внизу складками), талию подчеркивали вишневые бархатные «шнуровки» (корсетки), а шею украшали несколько шнурков красных кораллов с «дукатами» (количество дукатов зависела от достатка семьи).

 

Иначе выглядели мещанки. Они были одеты в «сукєнки» (платья) или «костюмы», согласно венской, варшавской или львовской моды. На ногах, обтянутых шелковыми чулками, имели «туфли» на французькім «обцасі» (подборе), головы их украшали «фризури» (прически) и различные шляпки, а на руке висела «туребка» («турепка») (дамская сумочка).

 

Мужская одежда не была такой красочный, как в цвете, так и в количестве его элементов. «Земледельцы» на каждый день надевали полотняные штаны, поверх которых была длинная рубашка, подпоясанная поясом. Мещане же заказывали себе у портного «убранє» (костюм), а о праздники или к «фотиграфії» (фотографии) одевали фрак, а к нему еще и бабочка.

 

Женщины во все времена старались выглядеть красиво. Уже тогда они завивали «льоки» (локоны) «руркою» (плойкой), делали «папільоти» (закручивали волосы на полоски ткани или бумаги), ловко умели подкорректировать свое личико «пудером» (пудрой), «шмінкою» (губной помадой), напахтитися «водой кольонською» (одеколоном), знали и о чудодейственное омолаживающее средство – «кольд-крем».

 

Так вот, «визбирані» (убраны) и «напахчені» выбирались тисьменичани в воскресенье после Службы Божьей и хорошего обеда на «шпацер» (проходжування). Прогуливались попідручки по городе, шли на «стацію» (вокзал) встретить поезд со Станиславова, или к кому-то в гости, а, может, на свадьбу или на «фестивали» или «забаву».

 

Станция Тисьмениця. 1898

 

 

Это были времена, когда старались исповедовать здоровый образ жизни. «Фестины» со спортивными номерами, «котильонові» забавы с «танго», «ломаним через колено», когда во время танца «шлярки» (оборки) «єдвабних» (шелковых) платьев трепетали, как какие-то большие «мутилі» (бабочки), «чеколядові бомбы» (шоколадные конфеты) для понравившейся барышни, прошу… простите… целуй ручки…

 

Где это все делось? Рассказывают, что тогда за целое свадьбы выпивали лишь три литра водки, зато много пели, танцевали. «Рільницька» молодая (невеста) своим народным одеждой, а особо крупным зеленым миртовым венком, напоминала русалку, мещанская – в длинном платье со шлейфом, в «вельоні» (фате), с большим «букєтом» бумажных белых «руж» (роз), подобала на какую-то княжну. А еще были «день рождения» (дни рождения ), «імянини» (именины), что тоже давало возможность хорошо отдохнуть, повеселиться, а еще и вдобавок получить «презент» (подарок).

 

Члены читальни «Просвиты» пригород Зарика. 1930-е годы

 

 

Читальные «Просвиты», что были на пригородах Тисменицы, поддерживали украинский дух. Там спорили на политические темы, говорили о хозяйстве, слушали лекции о кооперации, садоводство, болезни, можно было послушать даже «радійо» (радио), взять почитать книги, а еще в придачу – попеть и потанцевать. «Союз Украинок» учил женщин, как ухаживать маленьких детей, шить, вышивать. Особый упор делался на нравственном воспитании молодежи. Учили куховарству, потому что лучший и кратчайший путь к любимых мужчин во все времена пролегал именно через вкусную еду.

 

 

Тисьменицькі «пластуны» (скауты) летом выбирались с походом в Карпаты. Любители спорта, а особенно «фотбалю» (футбола), с «зонтом» (зонтиком), который брали на случай летнего дождя, и газетой под мышкой (на ней сидели) шли смотреть «меч» (матч). Болели каждый за свою команду. Украинцы имели «Скалу» (красно-черные), евреи – «Гасмонею» (бело-голубые), а поляки – аж две: «Бялоскурню» (бело-зеленые) и «Стшелєц» (бело-красные).

 

Украинский Народный Дом: слева – фотография 1920 года (сгорел в 1926 г.); справа – фотография 1930-х годов

 

 

Почитатели прекрасного всегда могли посетить Народный дом, где выступал местный хор «Боян», приезжал с хором Дмитрий Котко, супруги Колчанов ставило разные украинские спектакли. Здесь впервые показали «кино» (фильм). Кто-то на «сале» (в зале), когда появился на экране поезд, крикнул: «Убегайте, потому переедет». Первые ряды подняли панику, а остальные получила возможность от души посмеяться.

 

Общество «Боян»

 

Не забывали тисьменицькі христиане и о спасении своей души. Ходили на богомолье к Погоне, Лисца, ездили телегой в Зарваницу, а некоторые и до Кальварии (Старосамборщине).

 

От летней жары тисьменичани спасались на реках – Вороне и Стримбі. Тогда эти реки еще свободно дышали своей чистотой и свежестью. К плюскотіння воды на броде добавлялись чириканье птичек в лозах и лунке хлопанье «праника» (удлиненной деревянной лопатки для стирки выбиванием) где-то на «черпалі» (благоустроенном месте на берегу).

 

Говорят, что даже самый вкусный «сгустится» был именно из речной воды, а «фасоли» (фасоль) обязательно замачивали в такой воде, чтобы быстрее сварились. Каждая компания (украинцы, поляки, евреи, мещане, земледельцы, гимназисты, дети малые, большие, юноши, девушки) имела свои любимые места на обеих реках. Шли на реку почти на целый день, брали с собой «плед» (маленький коц) и еще какую-то «перекус». Малым детям позволяли хляпатися на броде. Там они строили из камней плотину, делали маленькие озерца, в которые тихонько заплывала мелкая рыбка, а папа показывал, как приплюснутым камешком пускать «цюці-стрекозу» (подпрыгивания камня по водной поверхности).

 

«Таляпаючись» (плескаясь) в воде, боялись встретиться взглядом с лягушкой. Говорили, что, как такое произойдет, то умрет твоя мама, а этого же никто никогда в мире бы не захотел. Девочки собирали в траве «псюрки» (одуванчик) и плели из них веночки, а из стеблей-трубочек делали цепочки. А еще можно было сорвать стебель дикой моркови и сделать дудочку.

 

Немножко больше, которые уже умели плавать и «идти играем возле» (нырять), «забавлялись» (играли) в «лапанки» в воде, веселили тех, что были на берегу различными выходками. Не все (из подростков) имели тогда возможность приобрести плавки, а поэтому купались голыми. Самым популярным их трюком было показать для тех, что были на берегу, «который час» (нырнуть и показать голый зад). А еще надо было быть на страже, чтобы тебя «збиточники» не «посолили» – не намазали сине-зеленой глиной со дна реки.

 

Большие ребята имели серьезную «игрушку». Они привязывали на дереве шнур в месте, где была глубокая вода и самые смелые, раскачиваясь, прыгали с него в воду. Другие отчаянные скакали «на щупака» (головой вниз) с «скочні» (вышки), которой служило изогнутое дерево или высокий берег. Накупавшись, ребята бежали в «коряги» (кусты) сушить «швінки» (трусы) по соответствующей технологии. Взявшись вдвійко за трусы, крутили их каждый в противоположную сторону, а потом еще этот скрученный жгут розтягали, но должны были очень считать, чтобы не порвать, потому как выйдешь тогда из тех кустов? Девушки-подростки купались в рубашках. Среди взрослых тогда уже были и такие, что имели купальные костюмы – женские «купелівки» и мужские плавки с завязками по бокам.

 

В реках тогда было полно разной рыбы. Можно было «поймать» (поймать) большую, маленькую рыбу – «щупака» (щуку) или «бабку», а поляк пан Смулка выходил в город на «шпацир» (пешую прогулку) с выдрой на цепочке.

 

Еще затемно выбирались из дома заядлые грибники. На какие-то там «голубинка» (сыроежки) или шампиньоны и т. п. внимания не обращали, брали, в основном, «настоящие» (белые) и «козар», а осенью еще и «опята» (опята).

 

Просто в лес на прогулку выходили целым семейством. Весна дарила подснежники, на которые ходили любуватись под Клубовцы, на Ставище цвели плантации «збаночків» (рябчика шахматного, краснокнижной растения). Летом собирали землянику, делали букеты из колокольчиков, борщика, воловьих очков, болотной лилии. Много их было на краю Литвинчишиного леса. Среди этих цветов и высокой травы прятался небольшой серый каменный крест. Рассказывали, что на том месте был похоронен или убит графский сын (наверное, из Потоцких). Заходили в лес и сразу становилось прохладно. Но еще холоднее становилось от страха, когда доходили до уже давно заросшего рва и ямы. Говорили, что там прятались разбойники и имели свою колодец. Со страха тогда детская рука сильнее сжимала папину. А он говорил: «Смотри, смотри! Маленькая дикая коза!». И уже детский страх перескакивал на кізочку и гнал ее в зеленую гущину. А еще там протекала небольшая и неглубокая река со странным названием Унява. Вода в ней была холодная и прозрачная, а по сине-зеленому глейовому дну тихая течение ровненько расчесывала водоросли.

 

Наступал вечер. В «калабанях» (больших лужах) радостно пели лягушки: «Кум-кума, где бузько? Нет. А где? Умер. Когда? В четверг. А мы рады-рады-рады». Птицы вмощувались на ветвях на ночлег. С приятной усталостью от выходного дня возвращались тисьменичани домой с прогулок, гостей. В прохладных вечерних запахах матійолки плыли в дремоте на теплой папиной шее маленькие дети. Уже дома они крепко засыпали под рассказы о паню, что спрятала золотые ключи, про Ивана-Побивана, что сам «звоював» (победил) целое чужое «войско» (войско). Понемногу стихало пение в разных уголках города, только запах «матійольки» (маттиолы) еще держался до самого утра.

 

Прекрасными были когда-то и зимы в Тисменицы. Снега было полно, мороз разрисовывал странными веточками оконные стекла, и надо было хорошо похухати на стекло, чтобы через проталинку увидеть, как там на улице. Реки тогда замерзали на десятки сантиметров, а потому и в зимний выходной день можно было развлечься. Любили сделать себе на «нартах» (лыжах) «прогульку» (прогулку), поиграть в «гокій» (хоккей), поездить на «нартах» («лижбах») (коньках). Новогодний «Сильвестр» ежегодно собирал польскую общину города в «Соколе», а «Маланка» – украинцев в Народном доме. Рождество польское, украинское Рождество – все перемешалось и весело праздновалось вместе. Ходили в гости, колядовали, носили пещеру, ездили на санях.

 

Польский Народный Дом

 

 

Независимо от поры года, приходил понедельник и надо было браться за работу. Для тех, кто не имел «будзіка» (будильника) «піяли когуты» (пели петухи) и будили город. Из «труб» до неба начинал крутиться серо-белый дым, гасились городу фонари, евреи–водовозы с бочками, а водоносы с ведрами спешили по воду, в пекарнях замешивали хлеб, а фабричный гудок оповещал рабочих о начале рабочего дня.

 

 

В колыбели пробуждались самые маленькие и громко просили «гамать» (кушать), больше – собирались в школу. Как кому получалось по расстоянию – одни учились на «Сменді» или на «Слободе», а другие – в мальчишечьей или в девичьей школах. А были и такие, что вместо идти в школу, сидели под мостом и ловили щигликів. Даже такое пренебрежение школьной наукой позволяло уже взрослым тисьменичанам разговаривать на польском, немного на немецком и идише.

 

 

Малые школьники учились писать «рисіком» (разновидностью мела) на «таблицы» (маленькой дощечке), большие – писали «п’юром» (ручкой с пером), макая его в чернильницу» («калямар») (чернильницу) с «атраментом» (чернилами).

 

На переменах бегали, «играли в лапанки» (ловили друг друга), придумывали разные присказки: «Мы по сторонам – в золотых перинах, а вы посередине – в свинєчій перине». Иногда умудрялись успеть хоть немного поиграть в «прятки». И снова в происшествии становились свиньи при счете, кому надо жмурити: «Лезла госпожа по лестнице и упала между свиньи. Не кусайте меня, свиньи, ибо я ваша хозяйки. Стук, стук – ты старый крыса».

 

Гимназисты уже себе не позволяли ни забавы в лапанки, ни в прятки. Они с книгами солидно ездили поездом на науку в Станиславов: поляки в польской, а украинцы в украинской гимназий. Еще серьезнее были семинаристы, которые также учились в Станиславове. Маленьких дошкольников можно было оставить под опекой монахинь в украинской или польской «захоронці» (детском саду).

 

 

Надо заметить, что тогда дорога в школу была безопасной. «Авт» (автомобилей) в городе было лишь несколько, а «фіякри» (фиакры) и «телеги» (подводы) старались не делать «карамболів» (дорожных происшествий).

 

Хозяйки «наставляли» (ставили варить) на ужин и шли в окружении мурчиков доить корову. С радостью выбегал навстречу «ґазді» (хозяину) верный сторож «ґосподарки» черный лохматый пес «Льорд» (Лорд). В конюшне ждала скот на свой корм, а свиньи уже давно привыкли еще и к процедуре поползновения сантиметром своей «тлустої» (жирной) талии. «До города» (в центр) с «торгом» спешили продавцы «набела» (молочных продуктов), петрушки, укропа и шпината». В «склепах» (магазинах) с шумом поднимались на дверях жалюзи, снимались «штабы» с окон и дверей (поперечная железная планка на окнах, входных дверях ), заскрипели ключи в замках – заходите, прошу пана, покупайте, что надо! А склепов тогда в Тисменицы было много, и в них было все. Торговали там евреи, поляки, украинцы, армяне.

 

 

Брались до работы кушнірі, ибо от тогдашних морозных зим спасал только хороший кожух. Одни «исправляли» (дубили) кожи сами, остальные покупали уже готовые. Тисьменицькі кушнірі и их кожухи были «известные» (известны далеко за пределами города. А кожухи тогда были разные: красные, белые, серые, длинные, короткие, украшенные вышивкой, сап’яном.

 

Тисьменицькі сапожники. 1932

 

 

Не отставали от скорняков и сапожники. Уже утром было слышно «глотание» (стук) «клевця» (молотка). Обувь шили на заказ и на ярмарку, а мода диктовала фасон, цвет, отделка. Портные и портнихи «фастриґували» (зметували) до примерки «убраня» (костюмы) и «сукєнки» (платья), старались как можно лучше викінчити свои «изделия», чтобы клиент был доволен. В кузницах кузнецы раздували огонь, столяры брались за «гибель» (рубанок), жестянщики скручивали «желоба», до мельниц подъезжали телеги с мешками зерна.

 

Сапожная артель, 1940-е годы

 

 

Каждый ремесленник, один из перед второго, старался как можно лучше выполнить свою работу, чтобы иметь побольше клиентов, потому как только сделал что-то не так, не сдержал слова, то становишься партачем и лжецом, и теряешь заказчиков.

 

 

На улицах звучал целый хор разных предложений. Ездили «міняйлики» (сборщики вторичного сырья), ходили «дротарі» (мастера с оплетения горшков проволокой), точильщики ножей и ножниц, «коминярі» (трубочисты), просился к хозяевам рубить дрова или носить воду местный «Потирают» (так называли бомжей). «Потрошители» резали скот, а «масари» (мастера по изготовлению мясных изделий) готовили мясные «изделия» к продаже. Понемногу к запаху бараньих кож и хлебной «выправы» добавлялись ароматы испеченного хлеба, «вудженого» (копченого) мяса. С «фризиєрень» (парикмахерских) пахло кольонською водой, а с «цукєрень» (кондитерских) – сладостями.

 

Шли годы, ждали от Рождества до Пасхи, от Пасхи до Рождества. «Не заметили», как вместо ходить на свадьбы, стали чаще бывать на Службах по умершим. Переставали слушаться ноги, стали предавать глаза, уже не то движение было в руках, все больше стало пригадуватись прошлое, сердце «м’якло» и на глазах появлялись слезы. Еще однажды захочется уйти в лес. Перейдя мостиком через Стримбу, а тогда – через «штрику», которой когда-то еще парнем ездил поездом в гимназии, а затем водил в лес малого белоголового сына, который беспрестанно жебонів: «Папочка, папочка, а что это, а что то…», доставал для него из болота «желтую лилию» (болотный ирис), понял: дальше идти – не хватит силы ногам. Посмотрел в сторону Литвинчишеного леса и сказал: «Плакал уже мой лес». И сам заплакал.

 

Приходил отмеренный «время». Забамкав звон в церкви – дал весть на небо, понесли к дому, где уже лежал «наріджений» (наряженный покойник), «свет» (специальные церковные подсвечники со свечами), чтобы душа умершего видела дорогу в другой мир. Тяжелое уныние падал тяжелым бременем на плечи семьи. Черные платки и шелковая «опаска» на левой руке, тесьма на «отворотах» (лацканах) означали «жалоб» (траур) на целый год за умершим. Вечером, после панихиды, собирались в «покойника» (покойного) на «лубок». Под громкое потрескивание свечей в глубокой тяжелой тишине старики степенно читали Священное Писание, псалтирь. Младшие мужчины садились за стол к игре в карты на деньги, пили «по кілішку водки» за умершего – утешали семью и, наверное, покойника. Сначала беседа была печальной, вспоминали покойного, стали припоминать и веселее «трафунки» (приключения), не забыли упомянуть и про смешные приключения в Вене Петришина, посла в австрийский сейм, как он в ресторане заказывал себе хрен. Потом уже казалось, что и покойник играет с ними в карты и произносит: «Дурхмарш сотка!».

 

После «погреба» (похорон) поминали умершего на «консоляції» («консоляції») (поминальном обеде). Відгорала на окне возле чарку и куска хлеба свеча в шклянці с пшеничным зерном и эстафету жизни в этом мире передавали в руки молодым. Но, к большому сожалению, с каждым путешествием покойного в мир иной отходила и старая Тисьмениця.

 

Еще сегодня где-то там, на дворе, под дождем мокнет старый «перебасалиджений» (перехняблений) (уже без одной ножки) «бамбетель». Когда он был в доме, жил вместе с людьми. На нем сидели и говорили о мудрое и глупое, веселое и грустное, спали, рождались дети, умирали старые. Теперь и бамбетель стал мертвым – как-то не становилось времени, чтобы его отвезти на свалку в лес, выбросить где-то на штриці (железнодорожном насыпи) или сжечь, как и другое старое «тарапачє» (мелкий хлам) вместе с «фотографиями» (фотографиями), что еще где-то «сувалися» на «чердаке» (чердаке) старой хаты.

 

 

 

 

Автор – директор Музея истории города Тисменицы

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика