Новостная лента

Там, где теперь водохранилище

06.04.2016

 

Днестр в последнее время «на слуху» – с тех пор, как правительство решило построить на галицийском участке великой украинской реки, в Днестровском каньоне каскад гидроэлектростанций с водохранилищами. Одно такое водохранилище уже существует на Днестре в Черновицкой и Хмельницкой областях. Днестровская вода погребла под собой не один городок и село. Именно те, которые 160 лет назад исследовал Александр Афанасьев-Чужбинский и блестяще описал в своих «Очерках Днестра».

 

Исследовательница Днестра Елена Крушинская перевела их на украинском языке. Во время последнего Форума издателей во Львове она провела презентацию новой книги. Как она проходила, читайте ниже.

 

 

Елена Крушинская:

 

Благодаря Днестру я познакомилась несколько лет назад с Александром Степановичем Афанасьевым-Чужбинским, теперь дорогой и особенной для меня человеком.

 

Как было дело? Я готовила собственный историко-краеведческий путеводитель по Днестру. И вот готовя свою книжку, я изучала историческую литературу. И мой старший коллега, капитан эколого-культурологической экспедиции «Днестр», Валентин Михайлович Стецюк, говорит мне: «Лена, есть «Очерки Днестра» Афанасьева-Чужбинского, почитай, может, там что-то будет».

 

Ну, хорошо, посмотрю, что там будет полезного, подумала я. Нашла скан этой книги, текст с ятями и твердыми знаками. Начала я его читать, и с первых страниц увлеклась настолько, что это увлечение длится до сих пор, и уже переросло в нечто большее. После этого я отыскала и первую часть этой двухтомной книги – «Очерки Днепра», и эти две книги меня покорили. Не только благодаря своему содержанию, но и благодаря тому, что кроется между строками.

 

А между строк проступала личность Александра Степановича. Во-первых, чувствуется его глубокая внутренняя благородство, его беспристрастность в том, как он относится к людям. Неважно было, какой они национальности, какого они состояния, бедные или небедные, простые или образованные – это очень сильно чувствуется.

 

Во-вторых, он был невероятно добросовестный и ответственный как исследователь. Он никогда себе не позволял то украшать, делать какие-то поверхностные выводы.

 

В-третьих, все свои исследования, все свои материалы, он для нас составляет столь изысканным и легким языком и приправляет своей фирменной иронии, а часто и самоиронией.

 

Вот три основные черты, за которые вы полюбите Афанасьева-Чужбинского так, как люблю его я.

 

Однажды мне удалось заразить этим вдохновением директора львовского издательства «Априори», и так родилась идея украинского переиздания «Очерков Днепра» и «Очерков Днестра».

 

Кто же такой был Александр Михайлович Афанасьев-Чужбинский? Об этом я расскажу чуть позже, как и о том, как он попал в экспедицию. Но сейчас, чтобы не было скучно, отправимся вместе с ним в одну из его вылазок, чтобы немножко окунуться в атмосферу этого путешествия. Почему я выбрала именно эту? Потому что:

 

«Как раз в середине сентября, когда летняя жара еще не исчезла окончательно, но уже потеряла большую часть силы, а осенняя прохлада начинала вступать в свои права, мои прогулки с ружьем в поля и на берег Днестра радовали меня безмерно. Обычно меня сопровождал кто-то из местных, и нередко я целый день проводил вдали от своего кочевья и питался мамалыгой. Один дедушка, с которым мы сидели на прибрежной скале, рассказал мне, что в городке Студеница, на той стороне Днестра, есть большая пещера. По его словам, эту пещеру в древности выкопали черти, которые хотели устроить в нем ад. Но некий благочестивый отшельник поселился неподалеку и разогнал нечистую силу».

 

Услышав такое, Александр Степанович как заядлый путешественник не мог устоять перед соблазном туда съездить. Поэтому на следующее утро он прихватил с собой мальчишку с Комарова (из того села, где он в то время жил в крестьянской избе), и они пошли переправляться на ту сторону Днестра. Им нужно было довольно долго плыть вверх против течения. Афанасьев-Чужбинский в который раз удивлялся (не впервые уже): что это за лодки на Днестре?

 

«На одной речушке, даже на прудах, мне не доводилось видеть такой угловатой конструкции. Плоскодонное корыто четырехугольный, в котором едва помещаются два человека, неуклюжее и медленное на ходу, не в состоянии справиться не только с волнами в ветреную погоду, а и с обычной течению».

 

Вот как бы он удивился, если бы увидел, что за полтора века абсолютно ни в чем днестровские лодки не изменились!

 

«Вода была довольно низкой, и я решился поплыть вверх по течению, сев с лопаткой на месте сословного, на один из концов челнока. Корма и нос не отличались ничем. Места было так мало, что я вынужден был оставить ружье у себя за спиной».

 

Посмотрите, как дністряни берегут свои традиции!

 

Часа через полтора они добрались до Студеницы. Это была бывшая резиденция Станислава Потоцкого, а на то время это уже было совсем пришедшее в упадок городок, в котором только пара еврейских лавок на рынке стояла и кучка крестьянских домов. Теперь она затоплена водами Днестровского водохранилища, как и некоторые другие города и села, описаны в «Очерках Днестра».

 

Прибыли они в Студеницу, и Чужбинский, зная, что на горе, куда они собираются, есть очень хороший источник, решил себе позволить насладиться. Он зашел в один из еврейских заездов и договорился, чтобы с ним отправили дітвака с самоваром. Здесь надо сказать, что при всем аскетизме (он много путешествовал по таких захолустьях, где не то что самовара, а, кроме молока и мамалыги, вообще ничего нельзя было достать даже хлеба), когда он уже мог «дорваться» до самовара, то он уже ни в чем себе не отказывал, потому что был ярым чаєманом, и всегда с собой возил и запас хорошего чая, и качественного табака (потому что также был заядлым курильщиком).

 

На окраине Студеницы они нашли мужчину, который вызвался показать им пещеру. И вот вся эта кавалькада – Чужбинский, лодочник с Комарова, местный проводник, дітвак с самоваром, – все отправились из Студеницы на ту гору. За четверть часа они добрались туда и по отвесным тропам нашли вход в пещеру.

 

– Что это за пещера? – спросил я у проводника. – Кто ее выкопал?

– А кто ее знает. Говорят, турок. А, может, и наши. Это было давно. Покойник отец говорили, что сколько помнят, она такой была.

– А я слышал будто черти хотели устроить здесь ад.

– Может быть. А где вы это слышали?

– В Комарове.

– В Комарове врут хорошо! А вот мы, местные старожилы, ничего не слышали.

Мой комаровском руснак смутился и покраснел.

– Ад здесь делать не с руки, – продолжал проводник. – Известно, что черти варят людей в смоле, а смола у нас дорога, где же они ее набрали? А, молотят чушь от нечего делать.

 

Чужбинский осмотрел эту пещеру, где он увидел нишу, похожую на жертвенник, высечены грубые кресты на скале, и направился к заветному колодцу набрать воды для чая. Интересно, что он оказался одним из редких исследователей, которые осматривали в XIX веке эту малоизвестную древность, которую датируют в наше время где-то между XII и XVI веком. Она была забыта, и уже в 1990-х годах, в наше время, археологи ее нашли, эту пещеру, которая была уже частично замыта грунтом. И раскопали остатки кладки того колодца, из которого Чужбинский брал воду.

 

И вот, после осмотра древности он устроился на горе, бутылку припасенной водки отдал човнареві и проводнику, а сам занялся с еврейским дітваком самоваром. Но вместо отдыха их ожидала интересная своеобразная встреча… Отрывки из книги нам сегодня помогает читать актриса Первого театра для детей и юношества Данная Бончук, многолетний участник экспедиции «Днестр».

 

 

Отрывок из книги читает Данная Бончук:

 

«Солнце поднялось довольно высоко, и с вершины горы открывался прекрасный вид. Под нами, над городком висела дымка, которую прорізували лучи, за что она была похожа на янтарную тучку. Самовар мой быстро закипел, я сделал чай, налил стакан и, закурив сигару, уселся на утесе наслаждаться волшебной панорамой и свежим воздухом. Мимо нас пролегала дорога и шла вглубь края извилистой желтой полосой между гайочків, между которыми там и тут блестели кресты церквей и просматривали помещичьи усадьбы.

Этой дорого, из-за рощи, вышла небольшая толпа мужчин и женщин, душ десять. Когда они приблизились, по одежке можно было узнать паломников, которые возвращались из Киева или из Почаева. Впереди них резво шел высокий мужчина с чрезвычайно пышными распущенными волосами, в длинном кафтане, подпоясанный широким кожаным ремнем и в остроконечной шапке. Он опирался на длинный посох, на котором сверху было прицеплено высушенную тыкву, служивший для хранения воды в дороге.

Паломники шли понурив головы, видимо, утомленные дальней дорогой. А муж с распущенными волосами пристально поглядывал по сторонам и заметил нашу небольшую группу. Остановившись и закрыв глаза рукой от солнца, он явно долго не понимал, что мы делали, но потом, наверное, разглядел, и, указав своим спутникам на городок, сам полез к нам на скалу так быстро, словно его ноги не чувствовали никакой усталости. И когда он предстал перед нами, то уже так запыхался, что не мог перевести дыхания, и только перекрестился, сняв шапку.

– Хлеб да соль, – произнес он наконец, внимательно нас осматривая.

– Добро пожаловать, – ответил я, согласно обычаю.

– Нельзя ли одолжить стакан водицы?

– Садитесь, отдохните и выпейте чаю.

– Благодарствуєм. Но ведь у вас сахар скоромный.

– Как скоромный?

– Конечно. Деланный на кістяному угле. Мы не употребляем… Грех, нынче пятница. Ааа! Извините. У меня есть два кусочка, которые подарил отец Харлампий. Может, знаете?

– Нет, не знаю.

– В Почаеве!

– Как пожелаете, то вот вам чай без сахара, если не хотите моего, пейте со своим.

– Спаси вас Боже, ваше благородие, или, может, ваша милость, купцы?

– Что за церемонии? Все мы люди Божьи. Хотите хлеба?

– Может, скоромный?

– Вот этого я не знаю.

– Если бы ваша милость одолжили ромка немножко…

– Жаль, но нет.

– А вот бутылка…

– Это водка.

– Ничего, это я, знаете, этак підкріплю силы.

И богомолец потянулся за плящиною. Проводнике, очевидно, не понравился этот жест, но он подсунул бутылку и даже извинился за отсутствие рюмки.

— Можно и без рюмки! Душа меру знает! – отозвался рослый мужчина и, приставив горлышко бутылки к губам, начал втягивать живительную влагу. Оказалось, он отпил сглазить.

— Теперь можно, Ваше Благородие, чайку, – произнес он, покряхтывая.

Я налил ему стакан. Он вытащил из кармана кусок обгризеного вимазаного сахара и начал пить вприкуску. Это был настоящий атлет. На его загорелом лице пробивался румянец здоровья, а шея была такого объема, что, по малороссийским выражению, вплоть обручи сгибай.

— Вы из духовных? – спросил я, желая поближе познакомиться с этой персоной.

— Не сподобил Бог, – ответил он, возведя глаза вверх. – Еще не достоин, еще мало трудился.

— А какого сорта были ваши труды?

— Малые, малые… Во грехах моих. Один только раз ходил к Митрофанія, дважды – в Киев, и вот только теперь удостоился быть в Почаеве. А сколько еще святынь… Я и на Соловки пойду, и буду в Иерусалиме, а весной этого года я трудился где? В монастыри. Я прихожу туда и веду себя там, как послушник. Там один старец наложил на меня страшный экзамен. Каждый день, после ранней и обеденного, беру топор и отправляюсь рубить каменную гору, работаю порой до поздней обедне, а после трапезы и до вечерней! И так умучаешься, что аж жилы тянет!

— А чего же? Для чего же это?

— Во славу Божью!

— Я здесь не вижу ничего угодный Богу. Мне кажется, что если бы Вы нарубили дров, вспахали бы огород какой-то бедной семье или сделали какую-то другую полезную дело, это было бы для Бога гораздо приятнее!

Извините, Ваше благородие, это уже мирское, и значит, согласно Писанию, всяческая суета!

У вас есть родные?

Есть старые родители.

Кто же за ними смотрит?

Добрые люди. Потому что я у них единственный сын.

Вот вы бы и потрудились для них! А то покинули…

Что поделаешь? С детства зачаровывала меня жизнь монастырская. Забываю все мирское и умертвляю плоть.

Я невольно посмотрел на его толстую шею и жирные руки.

– А где бутылка? – обратился он к моего проводника.

Сегодня, пан отче, святая пятница, – ответил тот иронически, – может, грех? Ведь Вы уже выпили, надо и нам по трудах.

– Не обижай человека Божью! Ты, видимо, не знаешь, как сказано в Писании? «Не то, что в уста входит, оскверняет».

– Однако Вы не хотите пить чай с барским сахаром, хотя в нем нет никакого скором!

– Не богохульствуй, окаянный! А подай мне бутылку. Позвольте, Ваше благородие.

– Отдай, брат, водку. Я вам куплю в городке.

Богомолец снова приложился к бутылке, и в этот раз выпил все до последней капли. После этого, развернув сумку, он вытащил из нее маленькую бутылочку.

– Не благоугодно Вам водицы животворного источника Почаевского? Учитывая Ваши добродетели я отдам за два злота (30 копеек).

– Спасибо. Спасибо Вам, мне не нужно.

– Разве Вы или иноверцы? Разве не православный?

– Нет, я православный.

– Значит, из нынешних, из неверующих…

– Да. Из неверующих в эти бутылочки. Потому что не раз видел, как подобные вам господа брали воду из колодцев и продавали ее, как Иорданскую.

– Есть всякие люди, Ваше благородие. А у нас обмана не бывает! Пожалуйста, уступай. Отдаю за 40 грошей (20 копеек).

– Оставьте лучше у себя. Может, кто даст больше.

– В таком случае пожертвуйте что-нибудь и скажите свое имя, я поставлю за Вас свечку в Лядовой.

– Спасибо, я и сам поставлю.

– Но это же для Господа Бога!

– То есть вы сами богохульствуєте, а другим упрекаете? Разве Бог требует денег? Разве ему угодна молитва, которую Вы проговорите, взяв с меня несколько денег? Разве, в конце концов, я сам не умею помолиться, возможно, лучше Вас?

– Да как же, ваше благородие, – говорит, смутившись, паломник. – Другие большие господа обеспечивают нас.

– Это другое дело. Если вы не хотите работать и кормить родителей, если вы отказались от мира, то просите милостыню, но не блюзнуйте. Не требуйте деньги на свечи и на молитвы, не продавайте воды, которая вам досталась даром! И не обманывайте народ, – это грех перед Богом больше, чем съесть кусочек свекольного сахара! Гораздо больший, чем выпить бутылку водки, как вы сейчас сделали.

Атлет сник окончательно. Он начал собирать свою котомку и поглядывал вокруг из-под лба.

– Пожалуй, близко конец света, – сказал он, закидывая назад свои огромные патлы. – Мало того, что нам не помогают, да еще и подшучивают.

– Сами виноваты.

– Нечего и говорить дальше. Спасибо за гостеприимство. То… ничего не пожертвуете?

Я подал ему несколько медных монет. Паломник потрусил их на ладони и опустил в карман, всем своим видом показывая, что я не оправдал его надежд.

– А позвольте Вас спросить, для чего сопутствує Вам сей иудей? – обратился он ко мне мрачно.

– Сей иудей принес самовар из Студеницы…

– Так… Все роскошь… Чревоугодия… Да, сбывается Писание… Значит, больше не пожертвуете, Ваше благородие?

– Нет. Не пожертвую.

– Ну, прощайте. Мне пора идти. А сказали бы свое имя, я бы включил…

– Не беспокойтесь.

Паломник поспешил спуститься со скалы и быстро пошел к городку. Проводник взял бутылку, перевернул ее вверх дном и улыбнулся.

– Гладко пьет! – Проговорил он. – Хоть бы тебе каплю оставил!»

 

 

Елена Крушинская:

 

Как вы поняли, у автора с чувством юмора все было хорошо. В этом вы сами убедитесь, читая книгу. А мы вернемся к вопросу, кто же он такой был.

 

Оказалось, что Афанасьев-Чужбинский – это один из талантов, который родила наша могучая Полтавщина, и которого потом поглотил Петербург, что его Гребенка, кстати, называл «колонией образованных украинцев».

 

Александр Степанович Афанасьев родился в казацком селе Істівці, недалеко от Лубен, и учился в Нежинской гимназии, которую за год до него окончил и где продолжал учиться упомянутый Гребенка, с которым они сдружились на почве любви к литературе. После гимназии Чужбинский провел 6 лет на военной службе на Кавказе. Там он привык к кочевой жизни, и после этого его уже было не испугать ни спартанскими условиями, ни ночевкой под открытым небом, ни даже заездами, где в каждой щели сидели блощиці. Он ко всему привык, как и к многокилометровых прогулок с ружьем за спиной.

 

После отставки с военной службы он приступил к воплощению своей заветной мечты (это его собственные слова) – к исследованию украинского народа. Он путешествовал Украиной, собирал фольклор, песни, изучал язык, и все это делал очень основательно. В эти годы (это 1840-е годы) он подружился с Тарасом Шевченко, который приезжал к нему в Істівці гостить. А в 1846 году они совершили совместную поездку по Черниговщине, которая закончилась в Киеве, где они вместе с художником Сажиным снимали один дом. Он сохранился – это домик прямо возле майдана Независимости (тогда это было Козье Болото). Теперь там музей, и есть мемориальная доска, посвященная Александру Степановичу.

 

В общем он занимался этнографическими исследованиями где-то 12 лет, и как раз кульминацией этих исследований стали две знаковые издания. Первое из них – это был заключенный им на основе многолетних исследований в поле и всех тех путешествий, когда он записывал фольклор и местные выражения, – «Словарь малорусского наречия» (иначе мы не можем его называть, хотя он считал украинский язык отдельным и давней языке). Почему-то тогда была опубликована только одна часть словаря, только от А до С. Больше пока ничего не расскажу, это тайна, потому что мы сейчас работаем над переизданием этой бесценной труда, так что все нюансы будут впереди. Мы будем переиздавать словарь.

 

Он не только очень хорошо знал украинский язык, он ею владел, всегда ею общался с крестьянами там, где путешествовал, и, кроме этого, он написал сборник стихов, которая называлась «Что было на сердце», где было 16 стихов на украинском языке, написанных в духе народных песен.

 

Когда я работала в Славянской библиотеке в Праге, то мне попала в руки такая замечательная маленькая книжечка – я очень удивилась, было очень приятно ее там найти. Оказывается, что Иван Франко считал, что эта сборка «Что было на сердце» была главным литературным произведением, которым Афанасьев-Чужбинский снискал себе место в украинском писательстве. Это слова Франко с предисловия. А значит он переиздал ее в своей серии «Международная библиотека». И эта книжечка вышла в 1912 году в Львове с предисловием Франка и несколькими его переводами русских стихов Чужбинского.

 

Стоял 1855 год. А в следующем году произошло переломное событие для Александра Степановича и для нас с вами, как его читателей. В этот год Морское ведомство возглавил молодой, амбициозный и нацелен на реформы Великий князь Константин. Он взялся полностью реформировать флот, вводил обучение для офицеров и пенсии, отменил телесные наказания, и много еще чего сделал. И, кроме того, принялся реформировать и ведомственное издание, которое называлось «Морской сборник», которое он хотел из скучного журнала превратить в увлекательный, чтобы его читали и простые моряки, и офицеры. И он дал приказ отыскать молодых и талантливых литераторов, которых можно было отправить на главные озера, реки, моря Империи для того, чтобы они описали быт прибрежных жителей в виде интересных статей для этого морского сборника.

 

Это был август месяц, сейчас у нас сентябрь – и вот тогда, того сентября все закрутилось в тех всех бюрократических коридорах. После того он об этом в октябре уже вспомнил и сказал: «Так! Пора!». И, следовательно, в октябре очень быстро выбрали первые кандидатуры, и к ним попал Александр Степанович, который был уже известен и как этнограф, и благодаря словарю, и как беллетрист, знаток быта. Итак, его пригласили, и он согласился. Каждый, кто путешествовал с исследованиями, поймет, насколько ему повезло, как это было хорошо, потому что он впервые в жизни мог заниматься любимым делом и при этом не думать о деньгах, быть самому себе хозяином.

 

В «Очерках Днестра», в одном эпизоде есть такая фраза, якобы незначительная, на которой не акцентируется внимание, но мне кажется, что он в ней полностью передал свои ощущения от этой экспедиции. Он там описывает, как августовского вечера он «сел на берегу Днестра и закурил сигару в том настроении, когда человек здоров, не бедствует, занимается любимым делом, пользуется полной, неограниченной свободой».

 

 

Вот так выглядел «Морской сборник», в котором публиковались «Рассказы» в виде серии статей, а потом уже отдельными изданиями.

 

Начал он экспедицию из своего любимого Днепра, который уже довольно хорошо знал, но, тем не менее, он провел там по меньшей мере три года экспедиции, уже целенаправленно. Проходил с лоцманами через все грозные опасные Днепровские пороги, с рыбаками отправлялся в дикие лабиринты плавней, посетил все города, городки и села. Обо всем этом можно узнать в «Очерках Днепра».

 

Но сегодня мы будем говорить о Днестр, куда он отправился в 1859 году, впервые в жизни. Тогда это была глухая западная окраина империи, полная провинция, глушь, и вот он в такую дикость попал. Как он не работал в экспедиции, он имел за правило приехать в то или иное село и поселиться в крестьянской избе на две половины: одну занимали хозяева, а во второй он сам останавливался и находился там не менее недели, двух недель, для того, чтобы увидеть жизнь изнутри. Поскольку крестьяне чувствовали его искреннее отношение интуитивно, они, хоть были все осторожны, за несколько дней переставали в нем подозревать начальника, ревизора, или неизвестно кого, чувствовали, как он искренне интересуется их жизнью, и уже с ним делились своими историями, проблемами, радостями, могли ему пожаловаться на какое-то там произвола местных чиновников и так далее. Главное, что они делились с ним своими песнями, преданиями. Все это он подробно записывал.

 

Чтобы наладить отношения с детьми, с девушками, он всегда имел запас так называемой «валюты». По его словам, «копеечные серьги, ленты, пряники, орехи в этом случае гораздо полезнее набундюченість, спесь, высокомерие и незнание обычаев, которое я иногда наблюдал у некоторых господ, занимавшихся сбором сведений».

 

Кроме общения с селями, он также ходил в такие далекие вылазки на берега Днестра в тех или иных древностей, а вечером возвращался в свою квартиру и собирал свои дневные заметки, доводил их до ума. Нередко там отсутствовал стол, или он был какой-то перекособочений, но это его не останавливало – в крайнем случае можно было сделать так:

 

«Посреди дома были установлены две пустые ульи, небольшая доска и бочка вместо стула. Я поработал с таким удовольствием, с каким не занимался порой и в петербургской квартире».

 

Благодаря этому Чужбинский описал жизнь людей, как оно есть. Он не хватал то, что лежало на поверхности, он всегда глубоко вникал в дело. Посмеивался с горе-исследователей, которые, по его словам, «изучали родной край, пролетая на почтовых». Поэтому специалисты, с которыми я общалась на эту тему, считают (это не только мое мнение), что именно Афанасьев-Чужбинский закладывал основы украинской этнографии. И при этом – что для нас важно – он сумел это изложить настолько увлекательно, в жанре, который он, видимо, сам и изобрел. Этот жанр можно лучше всего описать его словами: «Читателю безразлично личных впечатлений путешественника, ему нужны не описания природы, которыми, кстати, часто злоупотребляют туристы для наполнения страниц. А подавай ему картины быта со всеми подробностями, да еще и эти подробности выкладывай так, чтобы они были не лишены любопытства». И это ему в полной мере удавалось.

 

Афанасьев-Чужбинский исследовал Днестр в пределах тогдашней Российской империи. Тогда они начинались в селе Онут, выше Хотина, на реке, где проходила граница, а дальше он отклонялся и уже шел не по Днестру, а по Пруту. Левый берег Днестра принадлежал к Подольской и Херсонской губерний, а правый – к так называемой Бессарабской области, которая была присоединена к Российской империи в 1812 году после ряда русско-турецких войн.

 

Описывая местных жителей (а это были бессарабские украинцы, их тогда называли руснаками), он изображает все нюансы, которые их отличали от украинцев Приднепровья, детально описанных им в «Очерках Днепра».

 

А в «Очерках Днепра» есть вступительная статья, которая имеет название «Общий взгляд на быт приднепровского крестьянина». Это не просто статья, а такая себе мини-энциклопедия украинской этнографии и одновременно пылкая речь, в которой он доказывает для всех насмешников, для всех, кто относился свысока к «хохлов» (это слово уже тогда фигурировало), он доказывает факт за фактом, факт за фактом, что украинский язык, украинские обычаи и традиции – полностью аутентичные. И эта статья содержит предложение, которое всегда вызывает у меня улыбку, оно звучит так:

 

«Малороссийский народ, тихий, добрый и чрезвычайно домовитый, резко отличается от своего северного собрата типом, языком, одеждой, нравом, обычаями». Это такой вежливый способ сказать, что нет с ним ничего общего.

 

Он там описывает все полностью – от празднования Рождества до отношений девушек и парней до свадьбы, все-все! Остановимся только на том, как он описывает национальный характер украинцев. Он отмечает такие черты, как доброта, набожность, общая патриархальность быта, нетерпимость к воровству. Еще он отмечает такие черты, как медлительность, неторопливость, которую он связывал с тем, что украинец с детства работает на поле с волами и невольно приспосабливается к их неспешного шага, и такой он должен потом темперамент.

 

А еще об одной черте, которая прекрасно дожила до нашего времени, о одну черту национального характера мы послушаем из отрывка.

 

 

Читает Данная Бончук:

 

«Несмотря на лаконизм языка, малоросс любит уклончивость. Спросите, например, крестьянина, который составляет на фуру домашние изделия для продажи на ярмарке, поедет ли он на ярмарку. Он непременно ответит вам: «Может, и поеду…». Малоросс часто прибегает к аллегории, пытается прямо не оглашать своего мнения, если наверняка не знает, как оно будет воспринято.

Один из старосветских помещиках, выдав дочь за орловского помещика, считал за обязанность по старинке ежегодно посылать дочке гостинцы. Для этого аккуратно каждый сентябрь он отправлял ей две телеги всякой всячины. Однажды, уже ожидая возвращения повозок с Орловской губернии, сидел он вечером на завалинке и с нетерпением поглядывал на дорогу. Ему скорей хотелось весточки от дочери! Наконец ему доложили, что посланцы появились. Старик не выдержал и подошел к воротам. А в это время подъезжали пустые подводы.

– Здравствуй, Гриша! – закричал он издалека вверенном мужчине.

– Здоровы были, господин, – ответил тот, снимая шапку

– А что, как там наши?

– Слава Богу, благополучно.

– Есть письмо?

– Есть.

– Кє (дай)! Кє сюда!

Гонец отдал письмо, и пока господин читал, он размышлял, что и как отвечать на расспросы. Село барского зятя было бедное, и Грицькові, который дома привык если не к роскоши, то к удобству, очень не понравилось пребывание в Орловской губернии, где еще народ с него и смеялся. Порицать открыто он не решался, но также и не хотел скрывать истины.

Старик прочитал письмо, позвал Григория, чтобы тот подошел к дому. Велел дать ему рюмку водки, а сам уселся на завалинке и начал болтать. Много о чем он расспрашивал Григория, который отвечал лаконично, и наконец спросил, как ему понравилось в той стороне.

– И… Видите ли, сударь… Оно-то и то есть… А впрочем… Кто его знает, как и говорить…

– Говори просто!

– Видите, господин, как уїздив я в свою границу, аж смотрю туда, в Орловскую губернию, бежит собака. Так я бросил в его грудку и говорю: «Тю, тю, на, глупый, чего ты там не видел?».

 

 

Елена Крушинская:

 

О буковинцев будем очень кратко говорить. Они были такие же, как и все остальные украинцы. Но некоторые черты перебрали от молдован. А в целом они были более робкие, потому что там, вообще, были злоупотребления, бедняжка… Там, в глуши, на окраине империи. Но те из них, что жили при границе, где-то выше Хотина, там, где по Днестру проходила граница с Австро-Венгерской империей, с Галичиной, они были ушлые, потому что каждый день занимались контрабандой для собственного потребления. Как пишет Чужбинский, «руснак не стесняется делать покупки за несколько сотен шагов, за чертой, которую с одной стороны охраняют наши таможенники, а с другой – австрийские стрелки. Он рассуждает на основании неотразимых по его логике фактов: «Московский ситец, линючий и гниловатая, стоит 15 копеек за аршин, а немецкий, крепкий и хороший, – 13. За первым надо ехать верст за 50 до Хотина и платить наличными, а другой – под рукой, и нередко отпускается в кредит. То зачем же мне ехать 100 лишних верст, мучить себя и скот ради того, чтобы дороже купить негодящу дело? Возьмем ножницы, нужны в каждом доме. Тульские стоят в Хотине вдвое дороже, чем австрийские на границе, с той разницей, что первые где-то за две недели станут полностью непригодными, а зарубежные послужат год и больше».

 

Как мы знаем, сегодня в Московии делают попытки «внєдріть імпортозамєщеніє», но, как тогда, так и теперь дураков нет.

 

Очень много в книге рассказывается о контрабанде, так сказать, и в промышленных масштабах, которым занимались евреи, и всякую разную… Хотин был огромным перевалочным пунктом контрабандного чая, который там евреи хоронили в погребах, в комірчинах, в переходах. Если вдруг была опасность облавы, то складывали на телеги, сверху клали мешки с навозом и вывозили на поле. Соответственно чай набирал все эти прекрасные запахи… Там он описывает все такие хитрости.

 

Бессарабские украинцы и молдаване жили чрезвычайно бедно, гораздо хуже, чем на Днепре, потому что здесь их эксплуатировали помещики, посесори – они все были неместные, им было глубоко безразлично, то ли украинцы, то ли молдаване, им только надо было выгоду. Они трактовали законы так, чтобы им было хорошо. А если крестьянин даже что-то там где-то хранил, то евреи загоняли его в ловушку долгов, что часто весь урожай принадлежал еврею уже тогда, когда еще первые побеги из земли не проросли. Соответственно и жилья были бедные, и даже церкви в Бессарабии выглядели, как простые избы, то есть, церкви домашнего типа, которые только наличием креста отличались от обычного жилья. В Молдове до сих пор сохранились такие реликты.

 

В целом иллюстрации к книги не нужны, потому что когда я читаю «Очерки Днепра» или «Очерки Днестра», я настолько ярко все представляю, настолько ярко они описаны! Но когда я прочитала один эпизод, мне стало так обидно! Оказывается, когда он путешествовал, то уже существовал такой наиновейшее изобретение, как фотография, но совсем не достопримечательности на тех фотографиях были изображены. А в Каменце-Подольском один из евреев, который там занимался всякими «шахерами-махерами», показывал фотографии тех, кого Чужбинский интеллигентно называл «падшие, но милые создания». Так что, те евреи, которые выступали посредниками между прекрасным полом и путниками, имели запас фотографических карточек вот таких вот «созданий», а еще и запас карточек невест с обрахованим приданым. Вы понимаете? А памятники нельзя было сфотографировать и поместить в книгу! Вот меня достало, честно говоря! Пришлось вставить открытки, которые уже позже его странствия – преимущественно это конец века или современные фотографии.

 

Он посещал то, что сам считал древностями, то, что уже тогда было понятно, что это древность. Это городища, культовые пещеры, крепости и старинные храмы. Хотин: вот сейчас мы считаем «старым городом» то, что тогда было «новым городом» – из ровно распланированными улицами. А «старый город» в те времена – это были такие старые кривые улочки, переулки переплетены, все забиты еврейскими лавками и жилищами, споры лавочников, ночные контрабандисты…

 

Посетил он крепость и вспоминает, что там было два минарета. Эта открытка уже более поздняя (конец XIX века или начало XX века) – мы уже видим, что минарет остался лишь один, а на первом плане – это руины мечети, там ее уже нет. Также не было в Хотине виселицы, которая там стояла, по воспоминаниям старых людей, которых он расспрашивал, как им жилось при турках (ибо на то время прошло всего 50 лет).

 

«Один дедушка, у которого я жил в Клишківцях, рассказывал, что его родственник как-то украл на базаре простую глиняную трубку. И как не беспокоилась за него родные, как не просил сам владелец украденной трубки, виновника повесили. «Так-таки, хотя бы украл луковицу,то одвезуть до Хотина и повесят», – подытожил дедушка и, махнув рукой, пожалел, что теперь не вешают воров и ныне обокрасть человека не считается за грех».

 

Итак, турок им было неплохо.

 

Чужбинский очень подробно описывает переправу в Хотине, потому что там еврей, имевший паром в відкупі, вытворял разные безобразия и занимался вымогательством. Для примера показываю паромы XXI века. Там уже не занимаются таким вымогательством. Да и они не являются такими устрашающими деревянными ящиками, на которых тогда переправляли людей, которым грозило, что они вот-вот уйдут под воду.

 

Жванец – известное дністряне городок, который лежал (и сейчас лежит) между Каменцем и Хотином и поэтому не имело никаких шансов на какую-то успешную торговлю. И единственные праздничные дни в году в них были тогда, когда на Днестре было наводнение и нельзя было переправиться.

 

«Вот тогда за самовар цена была двойная, на базаре все дорожало, даже хлеб! Одно слово – в такие дни Жванец было не узнать. Все приобретало веселого праздничного вида. Все туземные лица улыбались, и только приезжие супилися т с нетерпением поглядывали на пристань».

 

Паромник там тоже занимался безобразиями, а в наше время там есть большой мост, который соединяет Черновицкую и Хмельницкую области.

 

Конечно, Чужбинский вспоминает и древности Жванца. Это XVIII века армянский храм и башню замка. Он посещал все деревни, расположенные на живописных скалистых берегах Днестра, которые творят там невероятные излучины. В том числе он посещал и Нагоряны, был в гостях у местной помещицы и слушал там рассказы о местного Робина Гуда…

 

Посещал он и те городки (и описывает их в книге), которые сейчас затоплены водохранилищем. Это Старая Ушица, село Молодово, городок Калюс. Все они уже не существуют, но благодаря Чужбинському мы можем представить, как они выглядели в то время.

 

Речушка Ушица, впадающей в Днестр, как пишет Чужбинский, «имела характер настоящей горной реки». Сегодня это совсем не там, но тогда это так было. Он описывает, что она вращала колеса многочисленных мельниц. Вообще, было очень много мельниц на притоках Днестра. До сегодня не сохранилось, наверное, ни одного. Только из села Ломачинцы, которое тоже посещал Чужбинский, одна мельница перенесено в музей в Пирогово, в Киеве.

 

Справа на снимке – это часовня-усыпальница помещиков Крупенських, в которых гостил Чужбинский, с которыми дружил, потому что это, пожалуй, были единственные помещики, которые относились с уважением к крестьянам и учитывали их права, их интересы.

 

С Ломачинців он ходил в такой небольшой пеший поход до села Непоротово, возле которого на высоком красивом берегу Днестра существовали пещеры в скалах. Тогда они были пустые, были только следы от свечей, которые одиночные паломники оставляли. В наше время этот монастырь возрожден, в старинных пещер монахи поприбудовували то, что считали нужным.

 

Посещал Чужбинский и Лядовский скальный монастырь. Недавно к нему была пристроена гостевая часть – для паломников, приходящих в монастырь. А тогда пещеры стояли пустые, но к ним приезжало очень много паломников, даже издалека, и не только простых людей, а также из высшего сословия, о чем свидетельствовала скала с «автографами», на которой монахи по просьбам этих приезжих чеканили их имена, они сами могли это сделать. Самое интересное, что эта скала сохранилась. Если бы Александр Степанович не был таким скромным, он бы, наверное, тоже свое имя написал. Как бы хорошо было его имя найти…

 

Могилев-Подольский. Как пишет он, когда подъезжал к городу: «То впереди блеснул крестами Могилев». Могилеву было, чем блеснуть. Три большие храмы: церковь, костел и церковь сзади. До нашего времени сохранились эти две церкви, костел был разрушен в 1930-х годах. Сам Могилев-Подольский был очень колоритный, он чем-то напоминал Каменец-Подольский, но имел в себе восточные черты. Самым оживленным местом Могилева был базар. Мы прочитаем сцену, которую он наблюдал на базаре.

 

 

Отрывок из книги читает Данная Бончук:

 

«Был жаркий летний полдень, и, возвращаясь с далекой прогулки за город, я пошел на базар, чтобы купить фруктов, тем более, что это было мне по дороге. На базаре посторонних – ни души. Торговки сидели, кто под импровизированным навесом из какой-то тряпки, кто под пустой корзинкой, а просто под палящими лучами солнца. Двое или трое дремали, а остальные перекидывались громкими визгливыми фразами. Эти резкие крики – не редкость на базарах, и я бы не обратил на них внимания, но меня поразила одна фраза, произнесенная несколько раз каким-то крайне ущипливим тоном. Остановившись в тени лавочек, я начал присматриваться и прислушиваться.

– То ты готова присягнуть, что я скакала в гречку? – Сказала одна дородная торговка с покрасневшим лицом и с толстыми, голыми по локоть руками, которая сидела за лотком жареной рыбы.

– И ты, и твоя сестра скакали в гречку! – Ответила другая торговка, не менее дородная и излишне неопрятная, подпоясанная какой-то тряпкой, она торговала яблоками.

– И ты присягнеш?

– И присягну! Это большое чудо, разве грех присягнуть, когда что-то видишь собственными глазами.

– А чтобы тебе повылазили твои поганые глаза! Чтобы зинки твои полускалися на тысячу кусков, чтобы их виклювали вороны на дереве!

– И не вылезут! И зинки не полускаються! И не буду я на виселице! А тебя на том свете повесят на железном крюке! Вот что!

– Смотрите, добрые люди! И вот такая тварь! И не провалится сквозь землю, не удавиться! Пусть бы уже врала на меня, зачем трогает сестру?

– И ты, и твоя сестра – два сапога пара! Молчала бы, не ругалась!

– А ты докажешь? Докажешь? Пойдем судиться?

– Было бы за что судиться!

– Нет, пойдем! – Говорила продавщица рыбы. – Тебя высекут, и еще мне за бесчестье заплатишь! Вот и свидетели.

– Кто? Я заплачу тебе за бесчестье? А чтобы ты не дожидалась, дрянь вонючая!

– Сдеру, сколько сама захочу!

– Нельзя тебе! – Ответила со злобною улыбкой продавщица яблок. – Или не хочешь этого?

И она, поднявшись со скамейки, обернулась и выкинула такую штуку, которую иногда можно увидеть во время танцев в Єкатерингофі. Базар взорвался хохотом! Рыбная торговка плюнула, засучила рукава.

– Погоди же ты, голубка инвалидная! – и она порывисто поднялась со своего места.

В этот момент пьяный крестьянин с сумкой за плечами, пошатываясь, подошел к лотку и обратился к разъяренной бабы.

– Ааа! Вы, кажется, ругаетесь? – Сказал он, вишкірившись. – Наверное, детки, с похмелья…

– Какое тут похмелье?

– Значит, поссорились?

– Вот эта рябая ведьма называет меня предосудительными словами! А что вам, дядя?

– Хотел рыбы. И сначала надо помирить вас.

– Помирить? – отозвалась продавщица яблок. – Ни за что! Пусть я тресну, пусть земля распадется подо мной и пусть хлеб святой станет мне в горле камнем, если я при людях не заплюю ей глаза!

– Ты мне заплюєш глаза? Ты, всемирная шльондро, заплюєш глаза мужественный жоні!

– Не чванься, пожалуйста, своим замужеством, потому что скачешь в гречку.

Рыбная торговка взбесилась, бросила покупателя, подскочила к сопернице, которая в свою очередь готовилась к обороне. Несколько торговок захохотали, а двое или трое поспешили успокоить участников ссоры. Но раньше, чем дело дошло до рукопашного боя, на базаре появился полицейский с палкой.

– Наверное, у вас драка! – Сказал он весело, как человек, который чувствует поживу. – Чего сошлись, проклятые? Вот я вас укрощу!

– Да это они так, служивый. – Вмешался прохожий крестьянин. – Конечно – бабы.

– А мне что с того, что бабы? Им сказано: языком хоть что лижи, а рукам воли не давай! Вскоре будет губернатор, а тут среди города кутерьма! Чего вы завелись? – спросил полицейский, приняв гордую позу и повысив голос.

Здесь обе стороны одновременно начали растолковывать свое дело. Вступились свидетели: одни за первую бабу, другие – за другую, в зависимости от взаимоотношений. И словесное судопроизводство сделалось таким интересным, что я подошел ближе. Перекупы говорили вместе, и не было никакой возможности добраться до истины, чем в итоге полицейский и не переживал. Послушав несколько минут, охранник добропорядку плюнул и махнул рукой.

– Обоих в полицию! – сказал он. – Марш за мной!

– И как кинуть товар?

– А зачем я пойду?

– Не ссорьтесь! Там разберутся.

– Ага! Я говорил, что так будет, – сказал прохожий, обращаясь ко мне с самодовольной улыбкой.

Воспользовавшись общим розгардіяшем, псы, которые всегда снуют возле базара, подкрались к лоткам. Однако крестьянин заметил намерения воров и поднял тревогу. И бабы бросились отгонять голодных животных. Крик поднялся еще хуже, чем был до этого.

– Ну, я вам скажу одно слово, – сказал полицейский, – пойдем в полицию или туда, знаете?

И он указал рукой влево.

– Конечно! – Отозвалась рыбная торговка. – Меня безчестять, а я еще должен нести убытки.

– А я за что? – спросила ее соперница.

– Смотрите, добрые люди! Что же это такое? Пусть бы я еще натовкла ей морду, а то и всего лишь хотела, что чепец разорвать!

– Я бы тебе разорвала твое языческое ведьмино рыло!

– А ну,тихо оба! Купите мне по косушці или марш в полицию!

– Так-так, – сказал прохожий, – это лучше всего – по косушці служивому, и выпейте сами. А потом хоть все волосы пообривайте друг другу!

– Там, у кабака, можно. А на базаре – нет! – глубокомысленно заметил полицейский.

– А вот если пойдут в трактир, так и я опять пойду, – сказал прохожий.

– Чего же нет? Иди-иди! В кабаке всех принимают. Были бы деньги.

– Да, деньги есть, без денег ничего не сделаешь.

Все это время перекупы визжали – все вместе. Но из этого шума выделялись некоторые протесты. Полицейский стоял, сохраняя нерушимое хладнокровие. Видимо, он был опытный в делах такого толка, потому что дал время общественному мнению высказаться. Наконец бабы немного притихли, и хотя соперницы не прекращали перекодуватися бранными словами, но делали это уже с большого расстояния. И каждая взялась отгонять мух от своего товара.

– Ну, как? – спросил полицейский.

– А что? – ответила худощавая баба с красным носом, – они не будут больше драться.

– Рассказывай! Нет, если не хотят в кабаке, то марш в полицию – там разберутся, кто прав, кто виноват.

– Немало мы ссоримся между собой на базаре? А если каждый раз в полицию ходить, то не будет, кому торговать!

– И ссориться теперь не приказано! Ты – глупая баба! Ничего ты не понимаешь! А ты знаешь, что мы с минуты на минуту ожидаем губернатора! А так начальство повелело, чтобы не было никакого шума.

– Так-так, – отозвался прохожий, – если уже есть какая-то ссора, то иди в кабак! Не хочешь мириться – там дери друг друга волосы. А на базаре драки не заводи.

– И как же, – сказала ревностно торговка, – если нам двоим идти в трактир, нужно и других угостить!

– И других можно… – заметил крестьянин.

– Зачем других? – Сказал полицейский. – Другие тоже когда-нибудь почубляться. Выкупите мне по косушчі или дайте денег, ну, а сами можете и вечером перепитися, если пожелаете.

Тут начали подходить покупатели, и обе соперницы дали полицейскому по три копейки. Приняв эти дары, он обоим пригрозил палкой и приказал вести себя смирно. А потом быстро зашагал в грязный переулок, что выходил на нижнюю улицу.

– Ты не смейся! – Сказала рыбная торговка своей неприятельці. – Я доберусь до тебя! Ты мне вернешь шесть грошей, что я их отдала живодеру!

– А я за что заплатила?

– Знаете, что я вам скажу, пани-матки, – вмешался прохожий крестьянин, которому наконец удалось купить жареной рыбы, – айда в трактир! Вы угостите меня, а я – вас, и уладим мировое!

– Спасибо, добрый человек, сейчас некогда. Вишь, народ подваливает.

И, усевшись на свое место, торговка закричала резким голосом:

– Рыбы! Рыбы печеной! Кому рыбы? Рыбы!

— Яблоки сладкие! Вот яблоки! К меня! Яблоки! – Запричитала ее противница.

Другие голоса завели свои песни, и я ушел, не дождавшись развязки.

На следующий день я уже намеренно пришел на базар и видел, как вчерашние неприятельки мирно беседовали и одалживали друг у друга мелкие деньги для остальных».

 

 

Елена Крушинская:

 

На этой ноте мы должны завершать. И поскольку сегодня мы празднуем выход «Очерков Днестра», и так совпало, что послезавтра будут годовщину смерти Александра Степановича, который похоронен очень далеко, в Петербурге, давайте почтим его память так, как ему бы понравилось, – читая его книги и путешествуя по Днестру, потому что он мечтал, что «когда проснется в нас жажда к изучению родного края, и наши исследователи, не ограничиваясь отдельными вблизи больших дорог, которыми удобно путешествовать в комфортных экипажах, бросятся к родным глухих закоулков».

 

 

 

Презентация состоялась во Львове, в книжном магазине «Є» 16 сентября 2016 года.

 

 

Подготовили Екатерина Фігуріна и Андрей Квятковский.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика