Новостная лента

Тишнер читает Катехизис. 6.

29.01.2016

БЕСЕДА ШЕСТАЯ: ДИАЛОГ
(предыдущую часть смотрите. здесь)

 

 

Ю.Т.: Обрати внимание, Яцеку, что два понятия этого катехизиса тесно связаны между собой. А именно, «слово» или «диалог», или еще иначе – «разговор», и «свобода». Там, где имеешь свободу, там растет значение слова, а там, где слово имеет вес, оно идет в паре со свободой. Прочитай эту, приведенную в «Катехизисе» цитату из Второго Ватиканского Собора, что касается необходимости свободы в распространении веры.

 

Я.Же.: «Чтобы вера имела человеческий характер, ответ, который человек дает Богу своей верой, должен быть добровольным; поэтому никого нельзя принуждать принимать веру против его воли. Ибо акт веры по своей природе добровольный»1.

 

Ю.Т.: «Ответ, который человек дает Богу своей верой, должен быть добровольным». Бог избирает человека, обращается к ней, а позже добровольный выбор человека означает веру…

 

Я.Же.: …или неверие.

 

Ю.Т.: Веру или неверие. Потому что основанием этой особой ситуации является то, что с одной и с другой стороны существует свобода. А там, где есть две свободные существа, там нет между ними вечного моста, каждый мост непрочный, каждый можно уничтожить. Поскольку оба существа являются свободными, одна не может господствовать над другой. Может только пробовать на нее влиять языком, словами. Поэтому значение языка растет там, где есть опыт свободы, ибо лишь она связывает между собой свободных существ.

 

Мы уже упоминали об этом тогда, когда говорили, что нужно отличать то, что Бог говорит, от того, что именно Он говорит. Смысл Его слов подвергается различным воздействиям нашего понимания. А тот факт, что Он говорит, – является фундаментом, является прокладкой моста.

 

Я.Же.: А когда не говорит? Человек должен ответить Богу верой или неверием. А что, когда человек Бога не слышит?

 

Ю.Т.: Сущностью христианства здесь есть начало. Сам факт, что Бог говорит. В этой перспективе нет другой возможности построения религии, чем опираясь на язык. Если бы мы предположили, что эти существа не являются свободными существами, тогда пожалуйста, можем предполагать себе разные отношения. Но если они свободны, то для понимания нужно принять язык, наш Бог должен говорить. Поэтому в начале есть Слово. Не только в начале мира, но и в начале всевозможного связи между всеми свободными существами.

 

Я.Же.: Соглашаюсь. Но как быть с теми, которые не услышат? Бог их не избрал, не обратился к ним, ничего к ним не обращается?

 

Ю.Т.: В теологии существуют споры между различными концепциями. Лютеранская концепция, которая, наконец, апеллирует к некоторых текстов св. Павла и к Авґустина, говорит, что Бог не всех избрал.

 

Я.Же.: Не ко всем обращается?

 

Ю.Т.: Не до всех.

 

Я.Же.: Следовательно, не каждый имеет шанс ответить Богу?

 

Ю.Т.: Не каждый. И в тамтій концепции есть люди, заранее осужденные на отвержение Богом. Зато, и тридентский катехизис, и наш, ватиканский, утверждают, что Бог говорит ко всем, ибо Христос умер за всех. Мы еще к этому вернемся, но сейчас допустим, что Бог говорит ко всем.

 

Я.Же.: Но не до всех одинаковым образом.

 

Ю.Т.: К каждого в соответствии с его capacitas, согласно тому, что тот способен понять.

 

Я.Же.: В одних говорит через катехизис…

 

Ю.Т.: …или через Библию.

 

Я.Же.: К другим растениями?

 

Ю.Т.: Нет! Должен быть язык. Иначе вместо Бога мы имели бы космос.

 

Я.Же.: Должна быть Хорошая Новость?

 

Ю.Т.: Должен.

 

Я.Же.: А как быть с теми, до кого Хорошая Новость не дойдет?

 

Ю.Т.: Это отдельная проблема. Я бы не хотел сейчас в это углубляться. Потому хотел бы подробнее поразмышлять над спецификой языка, которая творится между двумя свободными существами, над языком Доброй Новости.

 

Мы разграничили то, «что говорит Господь Бог» и то, «что именно Он говорит». И здесь я хочу к тебе обратиться, как к личности, которая работает в сфере языка, то есть…

 

Я.Же.: …пользуется языком?

 

Ю.Т.: Так. Потому что, понимаешь, между нами существует та разница, что ты чаще всего используешь письменным языком, а я устной, но есть также определенное сходство. А именно – мы оба верим в движущую силу слова, в силу языка. Только ты прежде всего заботишься о том, чтобы вещь обозначить соответствующим словом, чтобы какую-то вещь точно описать.

 

Я.Же.: А какова твоя цель?

 

Ю.Т.: Чтобы попасть в тебя! Чтобы с тобой объясниться. Потому что та вещь, в которую религия имеет укр. влучиты), является вещью таинственной. На самом деле, я немного о ней знаю. Не намного больше, а часто даже меньше, чем ты, но мы должны найти общий язык, чтобы вместе укр. влучиты).

 

Я.Же.: Здесь я должен немного защитить себя. Потому что также хотел бы иногда в тебя попасть.

 

Ю.Т.: Я это говорю потому, что в языке религии разговор с кем-то является более фундаментальной, чем разговор о чем-то. Но разговор о чем-то также бывает важной. И здесь есть место для религиозного символа. Язык религии – это прежде всего язык религиозных символов. О сверхъестественные вещи мы не можем говорить буквальная языке, потому мы их не видели. Итак – так как и в поэзии – мы пользуемся символическим языком, чтобы слова, которые имеют физические десигнати, перенесли нас в мир невидимого.

 

Я.Же.: Ибо речь не идет о описание, а лишь о том, чтобы создать определенное представление.

 

Ю.Т.: Создать представление, которое выведет нашему мнению вне сферу опыта. Символ, язык символов – это язык расширенного средства выражения. Язык религии – это язык, расширенная на некоторое новое измерение. Это уже не дословная речь, что описывает вещи, но речь, которая побуждает к размышлениям. Когда язык религии употребляет слово «Адам», то оно уже не означает нашего общего товарища. Языком религии Адам – это…

 

Я.Же.: …основа, отец человечества…

 

Ю.Т.: …праотец, то есть прототип человека, в то же время прототип отца. А «Ева» – это праматерь. Итак драма Адама и Евы – это драма каждого человека. И если будет сказано «Бог Отец», то вдруг слово «отец» будет распространено на новое измерение – измерение бесконечности. Это будет означать, что Бог является кем-то таким, как человек… кем-то похожим на своего отца – но очевидно, что в то же время бесконечно иным.

 

И здесь вспомним формулу апофатической теологии, которая подчеркивает, что «мы лучше знаем о том, кем Он не является, чем то, кем Он является». Это очень важный момент. Потому что в наше время очень часто религиозные символы воспринимают в буквальном смысле. И тогда текст Священного Писания превращается в нечто крайне невідрадне.

 

Я.Же.: Уже сама Святая Троица…

 

Ю.Т.: Действительно.

 

Я.Же.: Вдруг оказывается, что одна часть этой Троицы является отцом другой части Троицы.

 

Ю.Т.: Но в Библии мы также имеем описания бегства, сокрытия от Бога. Это метафора вины, метафора зла. Очень много можно сказать о символе, как о сердцевине языка религии.

 

Я.Же.: В символическом языке скрытая мощная опасность ее урічевлення. Тогда все Писание превращается в немного жестокую, а немного наивную сказку…

 

Ю.Т.: Так.

 

Я.Же.: …но существует также опасность, обусловленная неоднозначностью.

 

Ю.Т.: Так.

 

Я.Же.: Мы говорили о Троице. Розумуючи согласно нашей урічевленою логике, можно прийти к выводу, что поскольку существует Отец и Сын, часть Троицы существовала ранее, а вторая часть появилась позже.

 

Ю.Т.: Так, так.

 

Я.Же.: То, возможно, в религиозном мышлении стоит избегать этих опасных символов? По крайней мере в таком религиозном мышлении, которое предполагает стремление к правде, а не лишь создание иллюзии определенного порядка в делах, которые человеческий разум постичь не способен?

 

Ю.Т.: Такие попытки были, и мы их делаем дальше, но всегда потом оказывается, что…

 

Я.Же.: … какую-то метафору употребить все же надо.

 

Ю.Т.: Так! Что либо ты портишь символ, отрываешь его от его свойственного измерения и вполне его нищиш. Или его – как говорит Рикер – «флегматизуєш». Тогда он становится слишком большим и значит уже все. И в конце оказывается, что такая попытка есть лишь заменой одного символа на другой.

 

Я.Же.: Мы имеем такую метафору, очень классическую в религиозной мысли, а в то же время очень вместительный: видение Церкви как «мистического тела Христова».

 

Ю.Т.: Мы оба воспитаны на этой метафоре.

 

Я.Же.: На метафоре тела.

 

Ю.Т.: Но это все же другое тело, чем твое или мое…

 

Я.Же.: А что за этой метафорой следует? За ней будто следует урічевлення отношений. Председатель управляет конечностями… Конечности делают то, что им положено делать…Короче говоря: происходит определенная тривіалізація сути Церкви, ее наделяют такими чертами, которые подчеркивают иерархичность, как будто обосновывая авторитарный строй этого мира.

 

Возможно поэтому теперь, в эпоху либерализма, свободы и индивидуализма, мы чаще описываем Церковь как сообщество Веры…

 

Ю.Т.: Но, Яцек, ты говоришь только о одно направление, а метафора всегда действует в обе стороны. И представление Церкви как «мистического тела» означает также одухотворение нашей телесности. Заметь, что когда что-то одно понижуєш, то другое мимоходом вивищуєш. В конце концов, в нашей повседневной речи этот процесс также происходит. Также происходит одухотворение того, что физическое.

 

Но оставим это, ибо я хотел бы еще коснуться другой проблемы. Итак, язык религии называют также «языком жизни». В катехизисе, в воскресной проповеди, – там есть язык жизни, есть Хорошая Новость. Я бы сказал, что язык религии отличается от всякой другой тем, что в ней всегда присутствует чрезвычайно хорошая новость. Уже говорилось о том, что св. Хуан де ла Крус представлял нашу жизнь как странствие вверх. А двигателем нашего вечного странствования является слово. Ты взобрался на определенный уровень, а слово тебе говорит: «иди дальше, поднимись выше, отправляйся, жду тебя». Итак ты все время идешь все выше. А каждый шаг вперед является шагом в темноте. Ибо ты даже не знаешь, будешь иметь твердую почву под ногами. Не знаешь, что впереди, но идешь, потому слышишь слово: «иди, иди ко мне».

 

Св. Хуан де ла Крус говорит, что среди слов, услышанных во время путешествия, есть особые слова. Он называет их субстанціональними. Это такие слова, которые не описывают реальность, но ее создают…

 

Я.Же.: Например?

 

Ю.Т.: Например, когда уходя все выше и выше, и ощущая растущую тревогу, что будет, когда ты уже зашел так далеко, слышишь: «успокойся». Тогда – говорит св. Хуан де ла Крус, – спокойствие окутывает твою исстрадавшуюся душу. Или: идешь в темноте, чувствуешь страх, тревогу и слышишь: «люби меня». Любовь окутывает тогда твою душу. В этом собственно и заключается суть религиозного языка. Эта речь поучает несовершенную человека. Оборот «речи наставления» стал достаточно банальным. Религиозные языки должны быть языками поучения. Но очень просто превратить язык поучения на пародию. Зато, речь поучения sensu stricto2 – это такая, которая сама происходит телом в твоей душе.

 

Я.Же.: Но мы разговариваем о коперніканську революцию, которая происходит между двумя катехизмами: тридентским и ватиканским. Где та революция?

 

Ю.Т.: Итак, революция заключается в частности в том, что тридентский катехизис боялся таких слов.

 

Я.Же.: Поучительных слов?

 

Ю.Т.: Так. Он лелеял страх перед тем, чтобы допустить людей до поучительных слов, то есть, прежде всего к Священному Писанию. Текст Святого Писания был тогда инструментом реформации. Реформация ввела всеобщее чтение Священного Писания без посредничества каких-либо институций. Тридентской альтернатива предлагала читать посредством институции. То есть, Церковь должна была читать Священное Писание и пересказывать его всем верующим.

 

Я.Же.: Поскольку «естественным умом не поймешь», то лучше даже не пытайся, потому что поймешь по-дурацки.

 

Ю.Т.: Так было во времена Триденту. Зато ватиканский катехизис всех нас открывает до языка самого Слова. Другими словами: невозможно читать новый катехизис без чтения Библии. Потому что ключ – в Святом Писании, а катехизис призван лишь помочь его понять. Поэтому почти на каждой странице есть цитаты из Библии.

 

С одной стороны, Библия задает направление религиозной системы, представленной в катехизисе. С другой стороны, эта катехеза должна вытекать из познания Слова, должна базироваться на нем.

 

Во время всех моих разнообразных встреч с людьми, которые сомневаются, ищут, не вполне твердые в вере, я приобрел определенный, постоянно повторяющегося опыта: эти люди еще не почувствовали слова избрание. Это необыкновенно трудно – позволю себе так выразиться – обратить человека в веру, если этот человек никогда не столкнулась с Живым Словом из уст Бога, если – банально говоря – никогда не прочитала ни одного отрывка в Евангелии.

 

Я.Же.: Это очень хорошее предположение, которое вытекает из идеи capax Dei…

 

Ю.Т.: Так.

 

Я.Же.: Вера в возможность непосредственного контакта человека с Богом очень хороша. Но это также ужасно рискованная идея. Посмотри, сколько внимания ты уделяешь тому, чтобы помочь мне понять, чем в действительности является вера. А поскольку ты должен прикладывать для этого столько усилий, то это означает, что понять это чрезвычайно трудно. И так оно в действительности и есть.

 

Ю.Т.: Следовательно, спаси немножко мое самочувствие. Или тот путь, который мы прошли, является путем к тому, что очень сложное, а это путь к чему-то, что вполне простое? Каковы твои впечатления?

 

Я.Же.: Если имеешь хорошего проводника, то путь простой. А если прочитать притчу про Адама, который прячется, то этот путь уже не выглядит таким простым. И его можно понимать очень по-разному – также и вполне ложно.

 

Ю.Т.: Теперь ты викручуєшся. Я спрашиваю: в том, о чем мы говорим, ты видишь простоту? Потому что в религии собственно простота является окончательным критерием истины.

 

Я не хочу, чтобы ты мне здесь немедленно признал свое фундаментальное «да» или «нет». Хочу только тебе сказать, что если у тех наших разговорах вера явится тебе как нечто простое, нечто, что в определенном смысле уже было в тебе раньше, но ты об этом не знал, то это означает, что мы приближаемся к тому определение, вокруг которого так долго уже кружимся. Это и является ответом Бога, который Себя объявляет и уделяет…

 

Я.Же.: Вернемся к революции, которую мы пытаемся проследить. Я понимаю, что уход от такого представления о контакт человека с Богом, в котором необходимый фильтр в форме Учительної Институты Церкви, является революционным. Согласно них представлениям, собственно и институция должна нам объяснить: «так есть в Писании и так это нужно понимать». Именно институция дает текст или его фрагмент, и сопровождает должной интерпретацией. Я так понимаю, что новый катехизис…

 

Ю.Т.: Который, в конечном итоге, также является определенной интерпретацией!

 

Я.Же.: …итак новый катехизис говорит: прежде всего читай, прежде всего, сам читай Писание…

 

Ю.Т.: Так!

 

Я.Же.: …а Церковь максимум может попытаться тебе помочь найти путь к пониманию того, что ты прочитал.

 

Ю.Т.: Дорогу к простоте.

 

Я.Же.: Или только к простоте?

 

Ю.Т.: Да, и в том заключается революционная разница. Но это не революция, которая совершается раз и воцаряется покой, нет, это проект перманентной революции. Это предложение постоянного преодоления соблазнов, что в нас сидят. В том числе и искушения осложнения. Ведь ты сам знаешь, что в человеке сидит соблазн ускладнювання вещей, совершенно простых по своей природе.

 

Я.Же.: Ты утверждаешь, что Писание простое по своей природе?

 

Ю.Т.: А что значит Священное Писание? Мы когда разговаривали об опыте святости. Мы говорили о разнице между sacrum и sanctum. Писание есть более sanctum, чем sacrum. А sanctum – это выражение доброты, великой метафизической доброты, которая лежит у самых основ всякого существования. Поэтому вхождение в это Писание является большой школой благости, школой бытия добрым. И в этом заключается суть дела.

 

Я.Же.: Или ты хочешь сказать, что рекомендуя читать Писание, новый катехизис предполагает, что когда в конце всякого творения Бог создал человека и сказал: «оно было очень хорошо»3, однако, несмотря на все, Он был прав?

 

Ю.Т.: Так! Пять дней Он не ошибался, и не ошибся также и на шестой день. И, знаешь, в конце нашего понимания мира, понимания человеческих драм, а также собственной драмы, ты смотришь на себя, видишь, что ты пережил, что вытерпел, сколько всего проиграл, видишь все то, что ты выиграл, и вдруг – может даже в конце жизни – озаряет тебя осознания, что «оно хорошо». Тогда ты доходишь до сути всей нашей веры, к сути катехизиса. Ты повторяешь слова Бога, говоришь: «оно хорошо». Возможно, собственно об этом речь идет, возможно, мы находимся в этом мире для того, чтобы в конце повторить красивые слова, которые Господь Бог произнес в день нашего создания: «оно хорошо». И пусть оно так и останется.

 

______________________

1 Артикул 160; ссылки на: II Ватиканский Собор, Декл. «Dignitatis humanae», 10; ср. Кодекс канонического права, кан. 748, §2.

2 Sensu stricto (лат.) – в узком смысле слова.

3 1 М. 1, 31.

 

 

[см. предыдущую часть]

 

Перевел Богдан Панкевич

Редактор перевода Андрей Павлишин

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика