Новостная лента

Тишнер читает Катехизис. 7.

05.02.2016

БЕСЕДА СЕДЬМАЯ: ТРАДИЦИЯ
(предыдущую часть смотрите. здесь)

 

 

Ю.Т.: Знаешь, Яцек, что вера, которая ищет порозуміння1, является верой, вдвойне развернутым время. Сначала это моя вера, вера ребенка, юноши, потом зрелого человека. Но это также историческая вера.

 

Я.Же.: То есть вера поколений.

 

Ю.Т.: Так, вера поколений. Вера Авраама, вера апостолов, вера наших праотцов. И вера все время – неумолчно – ищет понимания. И здесь возникает вопрос: время является врагом веры, или скорее ее другом? И что такое время? Время истории. Время традиции. В нашем мире это базовая переменная, в соответствии с которой меняется все вокруг. Итак, время релятивізує. Во времени меняется мир – и мир человеческих ценностей, наше понимание или ощущение ценностей. То, что некогда было важным, стало менее важным сегодня.

 

Я.Же.: В отношении веры?

 

Ю.Т.: В этом собственно и проблема. Как это касается веры? Слово «ищет» – когда мы говорим, что «вера ищет понимания» – показывает временную напряжение в самой сердцевине веры.

 

Я.Же.: Потому что, если все еще ищет, то это означает, что не находит?

 

Ю.Т.: И никогда не найдет окончательно! Итак, возникает вопрос – какую функцию играет в этом процессе время? Или время является силой, которая отдаляет нас от источников, может силой, которая позволяет нам лучше, правдивее увидеть эти источники? Что мы должны сделать со временем? Как его прожить? Как войти в традицию, которая простирается далеко вне наши времена?

 

Я.Же.: Здесь мы наталкиваемся на проблему соотношения между історіософським оптимизмом, который предполагает, что мир становится все лучше, что люди все лучше, мудрее, что они все лучше понимают друг друга, все лучше справляются, и историческим пессимизмом, который утверждает, что «мир катится в пропасть». Имеешь ли ты какую-то гарантию, что человеческое понимание веры со временем все становится лучше? Что мы, глядя исторически, підносимося каждый раз выше?

 

Ю.Т.: В доктрине Церкви появилась попытка решить эту дилемму. Благодаря этой попытке возникла идея Магистериума Церкви2 – такой институции, которая имеет исторические корни и делает выбор между тем, что было в прошлом, и тем, что может произойти в будущем. Между воспоминанием и надеждой, между памятью и страхом. Здесь, в Церкви, происходит выбор воспоминания в соответствии с надежды, которую мы испытываем сейчас.

 

Я.Же.: То есть то, что, как нам кажется, Бог сказал две тысячи лет назад, Церковь может сегодня понимать иначе, чем понимала сто лет назад. Те самые слова Писания сегодня могут означать нечто совсем иное, чем означали когда-то?

 

Ю.Т.: Что-то совсем другое нет, но и дальше существует напряжение между тем, что «Он сказал» и тем, «что именно Он сказал». Понимание Писания подобное к человеку, который из тайника извлекает какие-то сокровища, или к врачу, который вынимает лекарства из аптечки и берет те, которые ему нужны, – к болезни этого мира. Церковь выбирает воспоминания учитывая человеческие надежды – надежды нашего времени.

 

Я.Же.: Здесь появляется боязнь, что из Откровения мы выбираем то, что кому выгодно. Сегодня нам выгодно сказать: «capax Dei», потому что наш мир стал индивидуализированным. Но когда мир был феодальным, иерархическим или авторитарным, нам было выгодно говорить, что вера – это прежде всего порядок – как в тридентском катехизисе. Или бремя «бытия в миру» иногда не приводит к тому, что мы принимаем откровение достаточно инструментально?

 

Ю.Т.: Согласен. И такой выбор надо критиковать. Прежде всего должны выбирать то, что на самом деле существует в Откровении. Но выбирая, мы выбираем, руководствуясь не выгодой, а ввиду болезни мира – те, которые способны заметить.

 

Я.Же.: Мы выбираем то, что – как нам кажется – сможет лучше всего помочь миру?

 

Ю.Т.: Так: то, что более целебно.

 

Я.Же.: Или то, что есть более истинное?

 

Ю.Т.: Истина верифікується спасением. Живой истина становится тогда, когда поистине исцеляет. Нам не говорится о том, чтобы повторять математические формулы. Речь идет о том, чтобы повторять слова жизни, пересказать Добрую Новость.

 

Я.Же.: Поэтому Магистериум Церкви прежде всего утверждает, что Бог не говорил к людям без конкретной на то причины?

 

Ю.Т.: Так.

 

Я.Же.: Ни без четкой цели?

 

Ю.Т.: Также не без цели и не без причины Он создал нам время, чтобы мы созревали с течением времени.

 

Я.Же.: И это усправедливлює изменчивость интерпретаций.

 

Ю.Т.: Не только усправедливлює! Требует интерпретировать Писание в соответствии с болезней мира.

 

Я.Же.: То есть происходит постоянная реінтерпретація. Но когда постоянно так «реінтерпретуєш», каждый раз по-новому читаешь одно и то же откровение, то должен раньше или позже спросить себя: это все еще та самая вера? Новый «Катехизис» есть – как ты говоришь – книгой коперніканської революции в Церкви. А если бы тот наш ватиканский «Катехизис» появился, скажем, сто лет назад, например в 1900 году, то наверное был бы занесен вместе с многими другими наименованиями в «индекс запрещенных книг», обнародованной Папой Львом XIII. Потому что ты наверное согласишься, что эта книга была бы в значительной степени неблагонадежной?

 

Ю.Т.: В определенных моментах – да.

 

Я.Же.: То есть, наш современный «Катехизис Католической Церкви» был бы запрещен Церковью?

 

Ю.Т.: Возможно, что так.

 

Я.Же.: Это показывает масштаб коперніканської революции, которая должна уже ставить вопрос об идентичности этой Веры.

 

Ю.Т.: Даже если не учитывать время, которое разделяет эти эпохи, проблему историчности веры, приумножения традиций – то все равно мы бы могли найти эту идентичность. Ее творит признание догмата. Ведь и современный катехизис не исключает догмата. Он признает те же догматы, которые возможно не очень удачно охранял «Индекс запрещенных книг».

 

Здесь мы приходим к очень важному вопросу: чем именно является догмат? Или догмат вообще возможен? Потому что если мы соглашаемся с релятивізацією истории, – то догмат невозможен. Каждое поколение верует по-своему, каждый по-своему прочитывает Писание. Или может нужно превратить догмат в математическую формулу и вынести его более время, более ход истории?

 

Я.Же.: Сказать себе: «Это уже навсегда действительными будут лишь те догматы, которые Церковь признает сегодня»?

 

Ю.Т.: Я бы сказал больше: не только догматы, но и их формулы. Так же евклидова геометрия и до сих пор действующая в тех формулах, которыми была описана тысячи лет назад. Но геометрия не является Хорошей Новостью…

 

Я.Же.: Следовательно чем есть те догматы?

 

Ю.Т.: Сказано, что они являются истинами, в которые Церковь предлагает верить. Давеча здесь появляется понятие Церкви.

 

Ведь когда предлагалось определение веры, то о Церкви речи не было.

 

Я.Же.: Это означает, что без Церкви и догматов веры не существует? Без признания догматов нет веры в Бога?

 

Ю.Т.: Догмат определяет смысл веры. Прежде всего он утверждает, что «Бог говорит», и – насколько это возможно – старается уточнить, «что именно Бог говорит».

 

В Церкви есть и было много разных догматов, но нужно знать, что так действительно существует лишь один фундаментальный догмат, один догмат догматов, а все другие формулировки вырастают из него, как из ствола. Есть только один свет, который имеет много бликов.

 

Я.Же.: И что же является тем ядром веры?

 

Ю.Т.: Любовь! Догмат догматов говорит, что Бог есть любовь.

 

Я.Же.: Потому принял откровение и не предал Христа?

 

Ю.Т.: Так – потому что не предал Христа. Когда мы размышляли над гипотезой, что возможно мы имеем дело не с добрым, а со злым Богом. С Богом, который требовал от Авраама пожертвовать сыном, который мучил Иова, который покинул Христа на кресте. Мы задумывались, случайно, не имеем ли мы дело с таким Богом, против которого бунтовал Мицкевич, говоря: «Сказал неправду, кто назвал Тебя любовью – // лишь мудрость в Тебе нашел я»3.

 

Эту гипотезу, манихейскую гипотезу, гипотезу тотального зла, старается отрицать догмат всех догматов. Этот догмат касается всех страдающих в этом мире. Ибо между нами есть много Йовів. Родителей, которых лишили сыновей, много. Людей, находящихся на кресте, много. И следовательно смысл нашей коперніканської революции заключается в том, чтобы – насколько это возможно – показать современному человеку, что Бог есть любовь.

 

На чем могла бы на практике базироваться эта революция? Именно на том, что если человек страдает, то вместе с ним страдает Бог. Бог не умывает рук, когда видит человеческое страдание. На человека, который страдает в больнице, Бог не смотрит, как объективный наблюдатель вечного человеческого страдания.

 

Я.Же.: Не так, как человек смотрит на гусеницу?

 

Ю.Т.: Вполне иначе. И это ключевой вопрос. Ты мне несколько раз говорил о том, что человек конечна, а поскольку она конечна, то естественно, что она страдает. Бог является бесконечным, и по своей природе не страдает. Но если кто-то вечный безгранично любит, то это означает, что Он и страдает вместе с тем, кого полюбил.

 

Знаешь, Яцек, это смена образа Божьего – это очень важное дело. Я говорю об изменении, но она постоянно происходит на протяжении двух тысяч лет! Только каждый раз происходит иначе, всегда соразмерно до страданий какого-то определенного поколения.

 

Я.Же.: А это случайно не является той конъюнктурой, которая присутствует в нашем мире – конъюнктурой прав человека, индивидуализма, сосредоточении внимания на нас самих – конъюнктурой, которое длится двести лет, и находит свое отражение в новом катехизисе? Или Церковь в определенной степени не подчиняется той доминирующей интеллектуальной, культурологической, цивилизационной течения?

 

Ю.Т.: Слушай, но ведь и конъюнктура также начерчена благодаря Божьему провидению. Стремление мира не возникают случайно.

 

Я.Же.: Только являются знаками времени?

 

Ю.Т.: Так, они являются знаками времени. И именно, чтобы удовлетворить этот голод, ты читаешь Евангелие.

 

Я.Же.: Следовательно в современной философии, в социологии, в психологии Церковь ищет знаки времени и с их помощью пробует читать Откровения – так?

 

Ю.Т.: Так. Согласно того, чего наш мир сейчас нуждается, в чем ты нуждаешься, чего я нуждаюсь… Об этом хорошо высказался Гельдерлин: «Умный Бог ненавидит несвоевременный расцвет». Когда ты подвинешь замечательную истину незрелой человеку, то она ее упустит. Нужно, чтобы сначала человек созрела.

 

Я.Же.: Поэтому св. Авґустинові, св. Томе не можно бы было подсунуть этого катехизиса?

 

Ю.Т.: Ты рассуждаешь наперекор традиции. Вытаскиваешь эти две фигуры, ставишь их более историей…

 

Я.Же.: Для Церкви то фундаментальные фигуры.

 

Ю.Т.: Ты делаешь что-то такое, чего разумный Бог не любит.

 

Я.Же.: Ибо я ищу простого ответа на фундаментальный вопрос: Авґустин и Тома верили в то же, во что верят христиане, или хотя бы только католики? Или эти два основоположники католической мысли могли бы принадлежать к той же Церкви, к которой принадлежат отец Тишнер и Иоанн Павел Второй?

 

Ю.Т.: Они так же, как и мы, верили, что Бог является любовью. Зато определенных догматов, которые сегодня провозглашает Церковь, они просто не знали. Но можно бы благоразумно утверждать, что если бы знали, то бы с ними согласились. Ибо все они [догматы] есть експлікацією⁴ фундаментального тезиса, что Бог является любовью.

 

Я.Же.: Итак, «Сумма теологии» св. Тома, который не знал догмата о Вознесении Пресвятой Девы Марии, не обязательно оказалась бы в «Индексе», если бы он существовал в наши времена?

 

Ю.Т.: Для того не было бы никаких оснований, но ты підсовуєш мне легкий пример. Видимо есть более тяжелые примеры. Хотя бы Лютер.

 

Я.Же.: Я предпочел бы пример епископа Лефевра.

 

Ю.Т.: Без проблем. Итак, Лютер и Лефевр выражают определенное отношение к своему, современного им мира, до мира, что окружал в их времена Церковь.

 

Я.Же.: В том смысле, что Лютер хотел идти вместе с миром очень быстро вперед и таки пошел слишком быстро, а Лефевр судорожно цепляется за традицию и делает это слишком упорно.

 

Ю.Т.: Боже упаси! В том смысле, что и один, и второй были огромными пессимистами в оценке мира. Лютер говорил: лишь некоторые спасутся. Примерно так же, в конце концов, писал и св. Авґустин. И Лефевр также является большим пессимистом в оценке современного мира.

 

Конечно можно признать, что они правы. Но пессимизм детерминирует иначе понимание миссии Церкви. В свете пессимизма Лютера или Лефевра, Церковь выглядит островом праведников в море неправды. Зато в нашем катехизисе это видение несколько иначе. Мы должны прежде всего внимательно наблюдать за тем, что нам кажется «морем неправедности»…

 

Я.Же.: И находить там знаки времени?

 

Ю.Т.: Так. Внимательно смотреть, что в том человеческом море творится, и находить знаки времени. Христос пришел в мир в своем времени, и мы также приходим «в своем времени» до определенных людей. Несложно убедить убежденных, но убедить непереконаного – вот искусство.

 

Когда любовь к ближнему выражалась в правиле «не будешь убивать врагов своих». А теперь к этой наставления прибавилось новое: «будешь понимать врагов своих». Ты должен понимать, потому что враг может тебе очень много сказать про тебя самого, про твою собственную ситуацию.

 

Я.Же.: Через две тысячи лет мы отыскиваем истины, которые существовали в откровении, но были от нас как будто закрытыми. Хотя бы собственно эту: «любите врагов своих»…

 

Ю.Т.: Они были закрытыми, потому что ситуация была совершенно иной.

 

Я.Же.: Ты уже готов сказать, что они – наши предки, святые и доктора Церкви – раньше верили несовершенно, не открыв всей истины откровения?

 

Ю.Т.: Здесь ты, Яцек, снова перепрыгиваешь. Ибо они имели другой контекст, добывали на яву другие истины, ведь жили в другом, чем мы, мире. Если ты болен гриппом, то понятно, что тебе открывается аспирин. А если сломаешь ногу, то тебе откроется гипс. В различных обстоятельствах и контекстах ты начинаешь ценить разные вещи. Вот тебе вся логика истории.

 

Я.Же.: В чем состоит историчность? Которому есть ключ до логики истории?

 

Ю.Т.: Уметь выбрать прошлое, исходя из надежд на будущее. Имеешь прошлое – огромные воспоминания нескольких тысяч лет – и имеешь надежду. Как тебе с этим справиться? Не терять того, что было в прошлом, не перечеркивать прошлых достижений для будущего. В этом заключается вся тайна традиции и присутствия Церкви в этом катехизисе.

 

Я.Же.: А откуда у тебя уверенность, что ты выбираешь собственно так, как положено выбрать?

 

Ю.Т.: Я не имею полной уверенности. Думаю, разговариваю с тобой, спрашиваю тебя, твое мнение. Хорошо ли я выбрал? Или нехорошо?

 

Я.Же.: А Отцы Церкви, которые этот катехизис создали …

 

Ю.Т.: Долго между собой разговаривали, долго дискутировали. Над этим катехизисом работал весь католический мир.

 

Я.Же.: Но откуда у них уверенность, что именно так нужно понимать знаки времени?

 

Ю.Т.: Уверенность их благодаря вере, которая ищет понимания. И они имеют ту уверенность по мере современности.

 

Я.Же.: А если они опять ошибутся, как когда-то ошибались, хотя бы по отношению к Джордано Бруно?

 

Ю.Т.: Ну да, они могут ошибиться, но сегодня уже никого не осуждают на смерть. Церковь отреклась от насилия для защиты нашей веры. Поэтому даже если мы ошибемся, можно иметь надежду, что никто в результате этой нашей ошибки не сгорит на костре.

 

Я.Же.: А Церковь не испортится?

 

Ю.Т.: Делаем, что можем, чтобы Церковь не испортилась. Но истину познают сообща. В диалоге – и только в диалоге. Итак, чтобы не ошибиться, мы должны слушать тех, кто имеют другое мнение, одновременно читая откровения. Для человека нет никакого другого пути, чем смотреть в прошлое, знать прошлое, читать откровения, надеяться на завтрашний день и вести диалог с этим миром, который нас окружает, прислушиваясь не только к последователям, но в первую очередь в наших противников.

 

___________________

1 Цит. максимы Ансельма Кентенберійського, см. «Разговор пятую».

2 В оригинале а. Ю.Тишнер употребляет понятие Urzęd Nauczycielski Kościoła (Повчаюча Власть Церкви), это калька с немецкого Das kirchliche Lehramt; значительно чаще эту институцию в католических странах называют Маґістеріумом Церкви (Magisterium ecclesiae). Речь идет о власть учить истинам веры, ссылаясь на силу авторитета, относящихся согласно завещанию Христа (Мф. 28, 19-20; Ин. 14, 26) коллегии епископов во главе с папой и отдельным епископам, которые находятся в контакте с колеґією.

3 Цитата из драматической поэмы «Дзяды», ч. III, «Большая импровизация», перевод Бориса Тена.

⁴ Экспликация – процесс, в результате которого раскрывается содержание определенного единства, а части приобретают самостоятельного существования и могут отличаться друг от друга; развертывание («Словарь иноязычных слов»).

 

 

[см. предыдущую часть]

 

Перевел Богдан Панкевич

Редактор перевода Андрей Павлишин

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика