Новостная лента

То было убийство

01.02.2016

Уильям Ґолдинґ. Повелитель Мух. Перевод с английского Соломии Павлычко.– Харьков: Клуб семейного досуга, 2016. – 304 с.

 

 

Забыть нельзя помнить

 

Признание пришло к Ґолдинґа поздно. Более двадцати издательств отклонили его первый и самый успешный роман «Повелитель Мух», пока тысяча девятьсот пятьдесят четвертого произведение увидел свет в лондонском издательстве Faber & Faber. На то время автору исполнилось сорок три года, а его до тех пор обнародован доработок насчитывал одну-единственную поэтический сборник со скромным названием «Стихи».

 

Между «Стихами» и «Повелителем Мух» – двадцать лет молчания. Зато с появлением первого романа произведения посыпались один за одним, тяжеленные конструкции – не столько по объему, как по этосом: пять романов, пьеса, статьи, интервью, снова длительный перерыв, а затем еще несколько книг. Творчество начала давать прибыль, школьный учитель решился полностью священник ремеслу художника.

 

Впрочем, ни одно произведение больше не пользовался такой огласки, как «Повелитель Мух». Если бы не этот роман, Ґолдинґ, очевидно, остался бы в новейшей истории английской литературы (за исключением «Повелителя Мух») писателем для ґурманів и специалистов, которым, в зависимости от періодизування, или открывались бы, или завершались курсы, посвященные английским романам современности.

Пожалуй, ни одного другого английского литератора второй половины двадцатого века не воспринимали так критично и противоречиво. Казалось бы, простейшего, самого прозрачного и самого любимого в читательских кругах «Повелителя Мух» это касается не меньше, чем всех остальных произведений, в которых Ґолдинґ пошел дальше и радикальнее. Ґолдинґ – разрушитель белетристичних гармоний, его творчество – взрывчатка, заложенная под основы основ. Его метод – коренная ревизия.

 

Большинство исследователей, которые занимались этим литератором, призывают к осторожности. Двигаясь на зажженные им огоньки, все время расставляют вехи обумовленостей, так как они делают это не с мыслью о читателе, а в опасении самим обжечься, засліпитися, сбиться на окольные пути. И возможно, фигуры Ґолдинґа и его романам щедрее выделили бы молчание, если бы не решение нобелевского комитета восемьдесят третьего года, как предусмотрительно запрограммированного на то, чтобы его наследие не поддался забвению. Комфортнее Ґолдинґа не вспоминать. Ґолдинґ – один из найдискомфортніших, зґенерована ним незатишність, неудобство, викличність уходит далеко за пределы привычных напряжений между художником и обществом. На фоне Ґолдинґа ситуации вокруг Дарио Фо и Ельфриде Елинек сбрасываются на невинные семейные ссоры.

 

Слишком серьезные вызовы, что их бросает Ґолдинґ на границе с обвинением или самообвинением, слишком темные пропасти, розчахнені его текстами под тонкой паутинкой предложений (где темные измеряет также, однако не прежде всего – глубину), особенно отрицательные техники, до которых удается, слишком безжалостные стратегии, которые выстраивает. Слишком фундаментальные нурти, чтобы их пренебрегать. Ґолдинґ – первый по тридцатилетней перерыве, кто принес в Англию литературного Нобеля, а «Повелитель Мух» – кажется, единственная от времени завершения Второй мировой войны и до появления «Гарри Поттера» детско-юношеская книга, что выбилась в английские бестселлеры и была экранизирована.

 

Ловушка гепіенду

 

Группа английских школьников в возрасте от шести до двенадцати лет оказывается на необитаемом острове. Вначале мальчишки стараются придерживаться демократических ритуалов, однако что-то разрушительное, деструктивное постепенно и неумолимо берет верх. Довольно быстро община распадается на две субспільноти: охотников и строителей. Разбивка ракушки, что правила за рожок, которым созывались собрания и бралось слово, символическим образом завершает непродолжительный период демократии.

 

 

Три ключевые фигуры: Ральф – демократически избранный вожак, Роха – его советник, и Джек Меридью, охотник и конкурент Ральфа за лидерство. Роха – дитя светлого разума, умеренности и трезвости. Дети в «Повелители Мух» – фигуры-символы: Роха представляет научно-технический прогресс, Ральф – демократию, Джек – тоталитаризм. И четвертая, Саймон. А также пятая, Роджер, преданный Джеков прихвостень: «Роджер пугал своим видом убийцы» и «Роджер надвигался на них, словно владел какой-то неизвестной властью». Не силой, хотя чрезвычайно прочный, а «властью». Ґолдинґ – из тех авторов, которые не оговариваются. Если в него определенное слово на определенном месте, то так оно и должно быть.

 

Аура цивилизации, культуры, духовности – тонкая. Память о демократических принципах угасает – символическим образом в самые ответственные мгновения в Ральфа возникают трудности с упоминанием того, что он собирался сказать (если бы Ґолдинґ не достигал глубже, раскладывая невод символики, мы восприняли бы это за обычное волнение мальчика, которому волею обстоятельств выпало возглавить общину). Экстремальные условия достаточно быстро превращают на цивилизованных дикарей: «Ерикісем такие же дикари, как и все остальные; Роха погиб, а рог разбит вдребезги». Казалось бы, до невозможности очевидные вещи. Если мы, однако, думаем, что это и есть Ґолдинґів мессидж, то ошибаемся. Это – поверхность. Если бы этим «Повелитель Мух» исчерпывался, мы имели бы в лице автора моралиста-повчальника, который продуцирует дидактические тексты по несколько динамичнее, чем в философских трактатах, сюжетом; школьного учителя, который так и не вырос в художника. В Ґолдинґа хрупкость цивилизации это – далеко не самое главное послание. Под поверхностью открывается глубина. Из тени выступает Саймон, четвертая фигура и первая жертва, принесенная в напівритуальному охмелінні.

 

Повелитель Мух – настромлена на кол и облепленная мухами председатель битой охотниками свиньи:

– Ты что, не согласен? – спросил Повелитель Мух. – Разве неправда, что ты просто маленький глупенький мальчик?

Саймон отвечал ему так же беззвучно.

– Ну, ладно, – продолжал Повелитель Мух, – лучше беги себе и бався со своими. Они думают, что ты помешанный. Ты же не хочешь, чтобы Ральф СЧИТАЛ тебя за помешанного, правда? Ты же очень любишь Ральфа, правда? И Роху, и Джека?..

 

Саймон – единственный, кто не верил в зверя. И единственный, кто в одиночку раскрыл тайну. Не Роха, не Ральф. Он именно бежал, чтобы известить всех о своем открытии – подтверждение того, что он изначально говорил, однако его не слушали. Ґолдинґ отвергает Роху, которому, как и Ральфові, в определенной степени симпатизирует, и выбирает Саймона. Для читателей и исследователей творчества английского писателя это выглядит парадоксально, странно, непонятно, неестественно, тогда как для Ґолдинґа – закономерно. В системе Ґолдинґа Роха – такой же тупик, как охотник Джек и мясник Роджер. В Ґолдинґа вся надежда на Саймона, и вот эту надежду буквально разрывают на куски.

 

Ну, ладно, пусть так. Читатель пережил несколько меньше, чем герои произведения, хотя и вместе с ними. Разве не заслужил он, как и Ральф, хотя бы небольшого вознаграждения? Разве не получает он ее в виде гепіенду? Разве морской офицер, который стоит на песке и смотрит на Ральфа, который убегает из трущоб острова, горящего и задымленного, подожженного, чтобы выкурить его, убегает от охотников, которые преследуют его, наседая на пятки, не достаточный бонус? Разве цькований Ральф последней-самой последней момент не оказывается в спасительных почти-объятиях взрослого?

 

Впервые за все время на острове он [Ральф] дал волю слезам: казалось, неудержимые, навесные спазмы горя вывернут ему все нутро. Под черным дымом, над уничтоженным пожаром островом износился этот плач. Заражены тем же чувством, другие мальчики тоже встрепенулись, заплакали. Посредине грязный, растрепанный, с невтертим носом стоял Ральф и рыдал над прежней невинностью, над темнотой человеческого сердца, над тем, как падал, переворачиваясь в воздухе, мудрый, искренний друг по имени Роха.

 

Впрочем, стоп. Разве на улице, вне островом, в цивилизованном мире людей так уселадно? Разве если бы там было все прекрасно, оттуда эвакуировали детей? Разве Ральф не возвращается в мир, где идет атомная война? Разве последним словом романа не является слово «крейсер»? Разве не парадоксально, что именно это слово – окончательное и единственное, избранное излучать уверенность, надежность? Надежность последнего твердого выступа над незглибною пропастью?

 

Офицера тронул и обеспокоил этот плач. Он отвернулся, давая им время овладеть собой, и ждал, отдыхая взглядом на нарядном обрисові дальнего крейсера.

 

Неужели мир Ґолдинґа такой безнадежный? Удручающий – несомненно. Безнадежный? Ґолдинґ – сплошной реверс, только так можно его понять. Лучшее, что мы можем сделать, сверстать пройденный им путь назад.

 

Ad fontes

 

1939 – 1945 года, Вторая мировая война, Ґолдинґ – офицер королевского флота. Разве не себя он вывел упостаті Ральфового спасителя в итоговой сцене романа? Разве не из пропасти увиденного и пережитого начали выныривать Ґолдниґові художественные конструкты – один более противоречивый по другой?

 

1858 год, выходит «Коралловый остров». «Повелитель мух» – торпеда, безжалостно и сознательно выпущена с крейсера, на котором стоит британский офицер по имени Уильям Ґолдинґ, в это любимое произведение многих поколений британских мальчиков. Кажется, Ґолдинґ даже кичился этим.

 

«Коралловый остров» шотландца Роберта Майкла Беллентайна – этакий викторианский соцреализм, в котором господствуют оптимизм, ідилійність, гармония. Ложь, возражает Ґолдинґ. Такого не может быть. Я видел, как оно есть. «Повелитель Мух» – Ґолдинґове «Не верю!» «Коралловому острову».

 

 

Ґолдинґ деконструює всю традицию робинзонады, пошла из Англии, и англичанин Ґолдинґ если не положил ей конец, то по крайней мере поставил ее под сомнение, а вместе, вместе с ее основателем Даниэлем Дефо, интеллектуалом, мятежником, гендлярем, шпионом, литератором, – Просвещение с его забсолютизованою верой в научно-технический прогресс и свет разума.

 

Должны двигаться еще глубже, в глубины глубин – к источникам. Осуществив обратный перевод словосочетания «Повелитель Мух» (оттуда, откуда Ґолдинґ перевел ее умышленно дословно на английском, а Соломия Павлычко – украинский), мы получим Вельзевула – того, который у Мильтона, что его Ґолдинґ знал чуть ли не наизусть, по правую руку от Люципера; того, которого Мильтон и Ґолдинґ заимствуют из Ветхого Завета; того, который достигает в гебрайську традицию; того, который берет начало глубже нее – как минимум, с вавилоно-асирійської суток.

 

Не ищите зверя на острове, говорит Саймон, он не придет ни с моря, ни с неба – он появится изнутри вас. Саймон – то и есть присущий герой Ґолдинґа. Не Роха, не Ральф и тем более не Джек и не Роджер; и даже не сам Ґолдинґ-офицер-и-спаситель.

 

Spiritual people

 

И вот наконец мы прибыли. Разговор Повелителя Мух с Саймоном воспроизводит сцену искушения Иисуса дьяволом в пустыне, а ритуальное коллективное уничтожение Саймона – момент распятия. Примечательно, что в помрачении сообщество видит не Саймона, а зверя. Ґолдинґ парафрастично описывает потребность убивать, претензию иррационально-деструктивного в человеке на свой кусок пирога:

 

Круг выгнулось подковой. Что-то выползло из леса. Темное, смутное. Впереди зверя стелился пронизывающий, словно боль, крик. Шатаясь, зверь заскочил в подкову.

– Зверя – бей! Глотку – режь! Кровь – спусти!

Сине-белый шрам уже не исчезал с неба, шум стоял невыносимый. Саймон что-то выкрикивал о мертвеца на горе.

– Зверя – бей! Глотку – режь! Кровь – спусти! Смерть ему!

Колья опустились с криком и хрустом порядка сомкнулось новый круг.

 

Человечество за Уильямом Ґолдинґом – юрбисько глупеньких мальчиков, никак не способных здорослішати. В этом контексте примечательна роль Ральфа и Рохи. Хотя и случайно, оба – очевидцы убийства и в определенной степени причастны к нему («Небо было такое страшное, что даже Роси и Ральфові захотелось принадлежать к этого сумасшедшего, но хоть отчасти безопасного общества»). Ни Ральф, ни Роха не предотвратили трагедии – не смогли, не осмелились, не сориентировались. Мало того, на них ложится более тяжелая вина, чем на охотников. Тогда как охотники ослеплены собственным охмелением, Ральф и Роха таки узнают Саймона. Красноречивый диалог, в котором оба, спізнаючи угрызения совести, ищут самозаспокійливої формулы:

 

– Это произошло случайно, – неожиданно сказал Роха, – именно так, случайно. – Он снова заговорил резко. – Выскочил в темноте… не надо было так выползать из мрака. Он был глуповатый. Сам напросился. – Роха снова замахал руками. – Это произошло случайно.

– Ты не видел, что они совершили…

– Послушай, Ральфе. Надо об этом забыть. Если об этом думать, ничего хорошего не выйдет, понимаешь?

 

Становится понятно, почему симпатия к Ральфа и Рохи, несмотря на то, что спасена не Саймона, а Ральфа, сдержанная. Фигуральным образом, Саймон погибает, чтобы Ральф имел шанс спастись. Так же, как становится понятно, почему, выбирая, кого из обоих спасти – Ральфа или Роху, Ґолдинґ недвусмысленно предпочитает Ральфові.

 

Саймон воплощает Ґолдинґову мечтаю о spiritual people – человека, который, разобрана Фрейдом на составляющие, восстанавливает свою целостность: исцеляется. Иррациональное в ней – конструктивное, оно питает конструкт, частью которого является. Оно – часть трансцендентного, оно делает этот другой связь, отсутствует в Росе и заиленный в Ральфові. Связь с природой, космосом, вечностью, на котором Ґолдинґові непомалу зависело.

 

Человек – подобен текста. Кто интересуется художественным письмом, знает этот странный, непостижимый и обескураживающее феномен: произведение, которое состоит из периодов, периоды – из предложений, предложения – из слов, слова – из букв, – нерозбивна сохранность. Он перестает быть текстом и становится произведением. Иначе мы имеем набор букв-слов-предложений без шанса на истинное переживание.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика