Новостная лента

То, что не в состоянии предать

21.12.2015

 

Хочется поговорить о верности. Не о верности Отчизне, родному дому, о верности мужа жене или наоборот. Мне говорится о верности вещам, верность, которую мы храним особенно преданно, часто давно эти вещи забыв.

 

Достаточно подняться на чердак, чтобы убедиться в том количестве хлама, который мы храним через непоколебимое убеждение – до чего жэ ся придаст.

 

Старые шляпы, розлізлі туфли, зачовгані чемоданы, дырявые резиновые сапоги, выцветшие шторы, когда-нибудь все это рано или поздно все равно окажется в мусорке, но не сейчас, не сейчас… потому что с каждой такой вещью связаны какие-то незабываемые воспоминания.

 

Ну, потому что эти выцветшие шторы мы ходили покупать с мамой, когда она еще была жива. Теперь ее нет, но есть шторы. Могу ли я их выбросить?

 

Чердак большой, всего хлама и не перечислишь. Значительно проще исследовать ящик на кухне. Здесь тоже немало интересного.

 

Вот рукоятка ножа. Лезвие виламалося, его выбросили, но рукоятка осталось. Что я тогда думал, когда отложил его, уже не помню, и в конце выбрасываю в мусорник. Несколько пробок, пуговица, сломана авторучка, гарантии на бытовые приборы, которым уже вышел срок, а среди того просроченные лекарства уже и не удивляют…

 

Время от времени я все это розчищаю, но все же его очень много, и каждая вещь имеет свою историю. Даже эти старые двери. Ну, как их выкинешь? Это как выбросить на улицу старого кота.

 

Или это кресло. Сколько блаженных часов прошло на нем, сколько прочитано и написано! И его предать? Того, кто верно так служил мне?

 

Как и этот матрас, на котором пришло немало писателей: Олег Лишега, Николай Рябчук, Влодко Яворский, Грицько Чубай, Александр Бойченко, Юрий Издрик, из деликатности молчу про писательниц.

 

Разве я могу этот матрас выбросить на произвол судьбы, если ему – гай, гай! – как раз 35 лет.

 

Привязанность к вещам – это уже неизлечимая привычка любого галичанина. Это то, что впитываешь с молоком матери и чего избавляешься с последним вздохом. Однако уровень этой привязанности может быть разным. И я знаю только два случая, когда такая привязанность меня вводило в глубокий ступор и запомнилась на всю жизнь.

 

Был когда-то во Львове некий Олесь Левадный, историк, интеллектуал, носитель парадоксальных мыслей. Мы некоторое время виделись с ним довольно часто. Он принадлежал к группе молодых людей, которые изобрели способ не пойти в армию. Надо было еще до того, как призовут, обратиться в психдиспансер и пожаловаться на какую-то манию. Скажем, на манию счет всего, что попадается по дороге – решетка, деревьев, автомобилей и т. д. Такого «маньяка» клали в больницу, он там проводил месяц, и его комиссовали.

 

В частности, так избежал армии Грицько Чубай. Однако я сдуру не согласился на культурное общение с шизиками и таки попал в армию.

 

Так вот Олесь, который для родителей всегда был Сашей, потому мама его и разговаривала на русском, однажды собрался со мной на барахолку. Мы купили у поляков несколько пар джинсов и надо было их сплавить. Ехать собирались на рассвете. А барахолка тогда находилась наверху на Шевченко.

 

От меня с Замарстынова было ближе, то я предложил Олесю переночевать у меня, чтобы уже вместе отправиться. Он согласился, но сказал, что привык спать в пижаме. И даже если бы она у меня была, он бы не мог спать в чужой. Поэтому сейчас поедет домой за пижамой, привезет и переночует у меня. А уже была где-то час девятый вечера. Мои убеждения, что это и вовсе бессмысленно, потому что пока он доберется туда и обратно, пройдет добрых полтора часа, ни к чему не привели. Он таки поехал, привез пижаму и лег в ней спать.

 

Верность пижаме перевесила здравый смысл. Потому что зачем ему было возвращаться ко мне, лучше уж заночевать у себя дома.

 

Но куда феноменальнішим была верность Стефка Оробца предмета, который является невероятно обыденным, привычным и таким, что встречается повсюду.

 

Однажды он заночевал у меня. Был период гастролей театра «Не журись». В 13-той нас ждал сбор, мы должны были ехать на выступление. Я и сомнения не имел, что оба поедем на сбор от меня. Однако Он сказал, позавтракав, что должен еще заехать домой, а уж тогда придет туда, где будет ждать наш автобус. Я удивился. Где логика?

 

Переодеваться ему не надо было. Могли ехать просто от меня. Но Он уперся, а я его доставал и доставал, то в конце признался, что именно его так тянуло домой. Он не мог без своего «унитазик». «Я привык к нему и никогда его не предам», – звучало довольно патетически, но и безапелляционно.

 

Так он и уехал. А в моем воображении вырисовывался некий сказочный унітазик из мультфильма про Снежную Королеву. С тех пор я не раз представлял себе его, но воображение мое не отличалась чем-то особенным.

 

Наконец через некоторое время я имел возможность увидеть то, с чем Он связывал чувство своего комфорта и семейного уюта. Итак, первым делом, попав к нему, я спросил, где туалет. Он, не колеблясь, объяснил мне, хотя это меня насторожило. Ну, не мог же он так забавляясь, поделиться тем, что для него святое.

 

Я спустился в подвал, открыл дверь, которые он мне описал, и почувствовал глубокое разочарование – я увидел обычный фаянсовый унитаз, которых полно в любом месте. Я чувствовал, что меня морально окрадено. Мне мигом расхотелось перейти по этим примитивом в близкие отношения. Я погасил свет и закрыл дверь. Однако не спешил обратно. Я просто не мог поверить, что это именно тот унітазик, о котором так ласково говорил Он, и я стал открывать все двери подряд, пока наконец не увидел ЕГО.

 

Да, это был ОН. Славный унитаз семьи Оробців, на котором отсидело не одно поколение. Он был медный, а вокруг отделан деревом так, чтобы можно было разложить свою гэпа на всю ее ширину. Вверху болтался металлический цепочка с кунштовно украшенным держателем. На держателе написано было «domum de Orobec» – «семья Оробців».

 

Я почувствовал душевный тремт. Матовое червонаве свет мягко ложился на стены. Вот то сакральное место, где уединялись студент права Черновицкого университета (1891 – 1913) Степан Василий Оробец, похоронен в Залуччі над Черемошем, батюшка Изидор Оробец (1844 – 1921), пенсіонований директор реальной школы Михаил Оробец (1868 – 1935), императорско-королевский капитан И класса Теофил Оробец где Ороб (1864 – 1918) и еще целая компания не менее уважаемых єгомостів и їмостів. Все они были бережно чеканили над самим унитазом, окуная каждого, кто ступил до этого священного места, в глубокие размышления и ощущения собственной малости перед всеми этими достойными людьми, перед их верностью родовом унитаза.

 

Унитаза, который путешествовал от дома к дому и передавался по наследству главе семьи вместе с водяным баком, вместе с этим деревянным обрамлением и даже вместе с обоями, где можно было прочитать трогательные сентенции, выписанные тем давно вымершим каллиграфическим почерком, который отошел вместе с австрийскими канцеляристами и девичьими штамбухами*: «Люблю сидеть на тебе в любой эпохе», «Где еще можно про все забыть и мелянхолійну нута снути? Только здесь, в этом укромном месте, где шляк трафив тетю Зоню», «Помнишь, милый Вірусь, как мы ту ся цілювали? Хоть за нами вуйки и тетки без перерыва шпанували**», «Ту, на семь месте, Ромцьо Купчинский придумал мельодію „Лодка хитаєсь посреди воды“».

 

В самом низу можно было прочитать: «В эту отхлань ада упала челюсть дяди Орка. Пусть покоится с миром».

 

Сверху донесся голос Стефка. Спрашивал, я не проглотил шнурок. Он меня ни за что не должен был застать здесь. Я тихонько ускользнул, погасил свет и поднялся. Я по доброму завидовал. Кльозети моего рода всегда помещались в конце огорода, на цьвочку висели исписанные тетради, а их стены никакими историческими надписями похвастаться не могли. У меня не было места, где бы я мог хранить верность. А из вещей – разве кресло-качалка, в котором качался мой папа. Хоть что-то смогу передать.

 

____________________

* Штамбух – альбом.

** Шпанувати – следить.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика