Новостная лента

Траур по будущим

17.09.2015

Facebook время предлагает мне сообщения с новинками кино. Нечастый гость в кинотеатрах, без телевизора дома, натреновую мозг сравнениями: вся наша вынужденная ультралиберальный истерия, что раздражает даже такого либерала, как я (стартапы, курсы он-лайн, бесконечная активность, наигранный оптимизм, опять стартап, снова курсы он-лайн), а рядом кино, все увереннее теряет хоть какие-то связи с реальностью. Цикл о Гарри Поттере (в первую очередь, фильмы, а не книги) был симптомом, как и «Властелин колец», теперь мы имеем «Игру престолов», «Богов Египта», одних мутантов, мутантов других.

Заметили ли Вы, что в сутки не крупнейшего за последние два столетия технологического подъема, фактически умер жанр научной фантастики? И в кино, и в литературе. Утопия отдала душу еще раньше. Последнее весомое ее воплощение осуществил Г. Гессе в то время, когда Гитлер и Сталин разрывали Европу. И видение гармонии в том воплощении совсем не была связана с подъемом технологий. В целом, утопическая установка, по определению, и не должно согласовываться с постепенной и фантастической. Томас Мор и Томазо Кампанелла были скорее противниками технологического прогресса, однако когда количество неоткрытых земель, где могли существовать альтернативные общественные порядки, резко сократилась благодаря географическим открытиям, именно промышленный переворот дал утопістам содержательный ключ к возможному воплощения своих концепций. А литературная и философская традиции предоставляли ключ к формы. В XIX века. начинается эра научной фантастики – и передсучасна эра, где общественный утопизм в основном согласовывалось с ценностями научного прогресса.

В Украине она наступила с опозданием в первую очередь потому, что оказалась запоздалой модернизация, которая должна была создать соответствующий культурный контекст для питания жанра. «Паровая машина» (1875) Сергея Подолинского – смесь публицистического доктринерства и редуцированных социалистических теорий для домашнего обихода, за исключением идеи машины, которая способна производить материальные блага, не содержала ничего сугубо фантастического, была искусно стилизована под «сказку». Чтобы сделать фантастику социального и технического прогресса доступной, автор должен был обрамить ее в фольклорные одеяния. Итак, фантастика стала постепенной и громадівською (читай – социалистической), однако еще не стала научной.

Если искать наглядной иллюстрации идеи Ореста Субтельного, положенной в основу классического труда «Украина: история» – отчужденности украинцев от модернизации на своих просторах как принцип понимания изменений и конфликтов в модерном украинском обществе и более эффективное успокоительное за бром, то ничего лучше не подходит к этому в истории украинской литературы, как русскоязычные переводы произведений Же. Верна, сделанных Марком Вовчок. Переводы, которые, между прочим, имели прицел и на украинском аудиторию. Прогресс не только шел с Запада, но и обрамлювався в формы имперской культуры, которая, несмотря бучну претензию на просвещение, так и не дошла до побеленных домов хотя бы в форме школы. Ее хватило лишь на жандарма и попа.

Только, когда в 1920-х большевизм частично уступил перед революционной стихией, а коренизация силами воспитанного предыдущим народническим поколением интеллигенции, принесла «ликбез», вера в «светлое будущее» еще не была дискредитирована полностью – начался расцвет научной фантастики в Украине. Владимир Винниченко находясь в изгнании, вернулся к некоторым идеям «Паровой машины» С. Подолинского, однако развернул их в широкую панорамную картину. Собственно, научная составляющая эпопеи была весьма поверхностной, однако традиционный для жанра социальный утопизм сочетался с первыми предостережениями относительно роли науки в обществе, зависимости открытия от контекста и опасности новой мировой войны. Несмотря на довольно неудачную стилистическую реализацию замысла, сами исходные идеи. Винниченко в чем-то были новыми не только для украинской литературы. Но дух оговорок не был духом 1920-х.

«Руховское» издание 1928 г. «Солнечной машины». Винниченко вышло тиражом в 3000 экземпляров, а вскоре на двух самых тиражируемых украинских фантастов 1930-1940-х годов Н. Трублаини и В. Владка, приходилось в среднем уже 905 тыс. экземпляров их изданных книг. Если рассчитать тиражи для ключевых девяти украинских фантастов советского периода (кроме двух упомянутых, добавить еще и Д. Бузька, Ю. Смолича, В. Бережного, М. Дашкієва, М. Руденко, Ю. Бедзика и О. Бердника), то даже признавая очень приблизительный характер подсчетов, обнаруживаем весьма устойчивую тенденцию – снижение тиражей фантастической литературы с каждым последующим десятилетием от «оттепели» до «застоя»: в 1950-е годы на ключевых авторов-фантастов в СССР в среднем приходилось 193 705 экземпляров, в 1960-е – 182 167, в 1970-е – 126 929. От последних лет сталинского правления до «оттепели», тиражи самых тиражируемых авторов жанра упали более, чем на 50%, второй большой спад произошел в эпоху «застоя» от нач. 1960-х до конца 1970-х г.г…

Плотно интегрирована с советской идеологией хозяйственного опережение, космического подъема, покорения природы, траектория развития научной фантастики в СССР существенно определялась состоянием той идеологии. Научная фантастика должна была укреплять и популяризировать достижения официальной науки. Кто сегодня может поверить, что фантасты, подавая рукопись в советские издательства, нередко вынуждены предоставлять сопроводительные экспертные заключения с оценкой потенциальной возможности воплощения того, что написано в художественном произведении?! Научная фантастика – тесно завязана на реалиях «социалистического строительства», рядом с стахановцами и образцовыми колхозами, заняла отведенное ей место в системе господствующего мировоззрения, падающая вместе с ним.

Николай Дашкиев отмечал: «Наши потомки будут жить, возможно, на 20-30 лет дольше, чем живем мы – так же, как средняя продолжительность жизни в Советском Союзе увеличилась по сравнению с продолжительностью жизни в дореволюционной России почти на 15. Болезни, конечно, не исчезнут… Но рак, гипертония, сердечные заболевания станут такими же легковиліковними, как такие страшные в прошлом малярия и воспаление легких. Приближается то время, когда медицина будет лечить больных без ножа, без боли; время, когда человек получит возможность жить и работать пусть не сто пятьдесят, хотя бы сто лет». Подытожить эту проповедь, особенно такие популярные в советском официозе сравнение с дореволюционной Россией» (вспомните, 1913 год!) сегодня можно лишь с улыбкой перефразируя тот анекдот: «Просто не повезло, товарищи». Приведенные слова Н. Дашкієвим были сказаны, когда шутки про «светлое будущее» стали неотъемлемой частью советского фольклора, как книги этого автора – советской библиотеки и агитпропа. Ныне упомянутые утверждения похожи на наивные, если не смешные, и лазерный меч кажется более реальным, чем побежденный рак и высокая продолжительность жизни.

Примечательно, что кратковременный ренессанс массового интереса к фантастике состоялся незадолго до падения СССР, когда активизировались поиски общественной альтернативы, а некоторые ранее поскрибовані режимом авторы, привлеченные к диссидентского протеста, начали возвращаться к литературному процессу. Тогда средние тиражи фантастики выросли до 252 000. Например, В. Бердник лишь в 1990-1991 г. г. имел совокупный тираж в 630 000 экземпляров своих произведений. Однако украинская модернизация после 1991 г. осталась под большим вопросом, если под ней еще не вполне подведена черта. Для фантастики наступили не лучшие времена. И оказалось, что не только в Украине.

На Западе тематика кризиса жанра в последние годы – предмет серьезных дискуссий. Известный научно-популярный журнал «New Scientist» 2008 г. обнародовал на своем сайте подборку материалов относительно будущего научной фантастики с мнениями авторов. Питер Беберґал в прошлогоднем репортаже для «The New Yorker» сосредотачивается на альтернативной истории жанра, анализируя творчество американца Сэмюэля Дилэни. П. Беберґал подчеркивает, что автор сформировался, когда «жанр характеризовали… футурологічність, мачистські приключения и белые, персонажи, – и не без удовольствия добавляет, – от самого начала в своем творчестве Дилэни выходил за эти пределы».

Выйти за пределы классических рамок – так между строк прочитывается предлагаемый рецепт, однако адаптация текущих изменений (1970-е г. г. – время подъема движения за гражданские права ЛГБТ в США) и норм политкорректности, мимикрия будущего под настоящее, не является «будущим» жанра. Научная фантастика охотно выстраивали свои связи с текущим состоянием дел в обществе, однако и дальше теряла способность прогностической видения. Как предполагала Кристин Корнеа в 2007 г. относительно кинематографа: «Возможно, жанр научной фантастики стал жертвой собственного успеха… если последние несколько десятилетий одной из его функций было представлять и адаптировать к взглядам публики новый цифровой мир, то выполнив ее, он оказался лишним».

Действительно, научно-фантастическая литература в выходе к читателю через кинематограф проигрывает… комикса и мифам. Еще несколько десятилетий назад первое удивило бы и было бы равнозначно предположению о том, что лубочне искусство может оказаться на придворной сцене, но изменение произошло. И в отношении литературы к кинематографу она заключается в том, что вместо фантастики наступила эпоха «фэнтези» и «апокалиптики». Науки, конечно, больше во втором, но там она представлена совсем иначе, чем это было в классической научной фантастике. Это больше не источник удивительных открытий, основание спасения человечества. Наука там – неиссякаемый источник проблем, подконтрольная корпорациям или нечестным политикам, она создает вирусы, которые то выходят из-под контроля, то целенаправленно используются для установления контроля за человечеством, ученый – растерян, подавлен и лишен субъектности. От геройского первооткрывателя не осталось и следа. Пока кинематограф обращается к мифам, как подросток в компьютерной игре, уже не требуя никаких глубоких литературных сопровождений, сама литература обращается к ерзацу истории. Псевдоисторические произведения, как «Песни льда и пламени» Дж. Мартина – этого редуцированных парафраз к «Проклятых королей». Дрюона, придает ощущение интриг, колорита и атмосферы Средневековья без Средневековья, как впрочем, и без интриг, без колорита, и без атмосферы. Сегодня фэнтези – мощный конкурент научной фантастики и, если раньше это были параллельные жанры, которые ориентировались на разные аудитории, то сейчас скорее речь идет о вытеснении первым второго.

Итак, предпосылки к упадку научной фантастики по обе стороны железного занавеса, видимо, сложились в 1960-1970-е годы. Период ее тогдашнего расцвета был подобен кратковременному облегчению, что порой чувствуют в предсмертной агонии. Тот факт, что трупных запахов украинский читатель еще не заметил, связано с рядом локальных обстоятельств. Во-первых, для украинцев свойственна значительно меньшая усталость от инноваций, глубокий институциональный кризис, попытка преодоления которой была связана с Євромайданом, который снова мобилизовал в активном меньшинстве мировоззрение с установками на освоение, овладение, что создает потенциально благоприятный интеллектуальный контекст для жанра. Во-вторых, есть так сказать, внутренняя «отраслевая» обстоятельство – последние полтора десятилетия в украинской литературе наблюдается жанровое разнообразие. Интерес к новым жанрам – черта молодых литератур и книжных рынков в процессе формирования.

Вполне можно предполагать, что при условии интенсивной, пусть и конфликтной модернизации и появления большего количества ярких авторов, ближайшие 15-20 лет в Украине могут быть временем роста интереса к этому жанру. Пусть даже пока исследования чтения http://litakcent.com/2013/12/13/bilshe-ne-poezija/ вовсе не свидетельствуют о возможности таких тенденций. Погруженный в поиск идентичности, украинский потребитель художественных текстов больше проявляет интерес к разбавленных приключениями исторических сюжетов. В контексте этого симптоматично, что научно-фантастические (или близкие к тому) романы, когда и появляются в Украине, то оценку получают нередко из какого-то совсем неожиданного взгляда. Случай с Максом Кідруком, который за технотриллер «Бот» был отмечен на конкурсе «Коронация слова» 2012 г. с формулировкой «за лучшее произведение на тему путешествий и путешествий» – показателен. Или же, заявленном на «Спільнокошті» проекта издания романа «На Марс», удалось собрать необходимую сумму не в последнюю очередь потому, что это «первый украинский фантастический гей-роман», как было заявлено. Что было в выборе доноров решающим: то, что роман «фантастический» и то, что он о путешествии на Марс, или то, что он «гей» — остается догадываться. Но тот факт, что на книжном рынке читатели не особенно склонны гривной поддерживать научную фантастику, может подтолкнуть к выводу.

Однако, Украина рядом с другими развивающимися странами действительно сможет на некоторое время стать тихой гаванью для научной фантастики, однако ей не избежать глобальных трендов. Масовізація технологических достижений не могла происходить без упрощения процедур пользования ими. Встреча с техникой сегодня относятся не практикам открытия мира, а практикам потребления: от кино, которое требует узнаваемого образа (для этого сгодится и комикс), к комерціалізованої науки, чей экономический эффект обусловлен существованием миллионов и миллиардов профанов. Какое место в этом фантастической литературы? Никакого. Вряд ли она может рассчитывать его найти.

Но дело не только в массовизации технологических достижений, а в том, что классическая концепция научной фантастики исчерпала себя. Сегодня это почти «реакционный» жанр; восторг первооткрывателя остался достоянием традиции, логика покорения природы и беспрекословного человеческого господства все чаще нарушается. Наука, как это не прискорбно признавать, в значительной степени создала варварство современного мира и ожидаемо, что рано или поздно она сама должна была стать его жертвой. Активная технологизация уже почти освободилась от человеческого гения, а будущее не связано с реальностью – если оно потенциально есть, то связано с вымыслом. Современное фэнтези ставит приговор научной фантастике, словно саркастически иллюстрирует тезис Виктора Петрова – не каузальность, а чудо. Тот, кстати, в полуразрушенной послевоенной Германии дальновидно предполагал, что после технического преобразования мира, человек имеет ожидаемо прийти к техническому преображению себя. Сегодня Дона Геревей, знаковый текст которой «Переосмысливая родство: шаг с Антропоцена в Ктулхуцен» уже вскоре будет опубликован на украинском, подчеркивает что интенсивное размножение человека за счет угнетения других биологических видов – в пользу чего и работала классическая наука, беспокоясь за уменьшение смертности и повышение уровня рождаемости, в итоге ведет к катастрофе самого человека. Автор мотивирует переосмыслить родство вне рамок размножения и кровного родства, формулируя призыв: «Споріднюйтеся, а не плодитесь», чтобы спасти планету от уничтожения. Эта вереница мыслей может привести только к одному выводу – то, над чем работала наука последние несколько веков, оказывается, больше нет нравственного оправдания.

Возможно, со временем в Украине начнется, простите за оксюморон, ренессанс декаданса с философской прозой, плоской ритуальной мистикой и эротикой. Это будет уместное завершение «постмодернизма». А уже потом возвращение к гранд-нарративов на новом уровне, «назад в будущее». Если демократия худо-бедно утвердится, стартапы станут крупными компаниями, вера в свободу немного пошатнется, а побежденный рак окажется здоланим не для всех, тогда полузабытая научная фантастика сможет получить шанс снова войти мощным направлением в литературе. Кто знает. Но то будет уже другая наука, другая фантастика и совсем другая история.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика