Новостная лента

Треугольная церковь

08.10.2015

 

В Беларуси в деревне Большая Сваротва существовала церковь XVIII века (сожжена во времени Второй мировой и отреставрирована в двухтысячных), уникальность которой заключалась в том, что она была треугольная. Алтарь в ней расположен по середине храма, а в трех стенах было три двери, через каждые из которых должны заходить люди трех разных конфессий: униаты, католики и православные. Они все имели вместе служить единому Богу.

Однако униатства в Беларуси практически не осталось.

 

Доля римо-католиков в Беларуси составляет примерно 10-12 процентов. Это вторая по численности конфессия страны. Самая большая конфессия — Белорусская православная церковь. А фактически русский, ведь Беларусь — это территория московского патриархата.

 

Церковь и государство, следовательно, очень русские. Думаю, нет необходимости вдаваться в детали: язык, дух, тяжести и прочее. Таким образом, можно было бы сказать, что церковь определенным образом национальная. В том смысле, что духовно сопряжена с государством, а также в значительной мере является монополистом “на рынке”.

 

Католическая церковь — национальная с другой точки зрения: она словно ячейка белорусского. Богослужения ведутся на белорусском языке. К слову, в восьмом по численности населения городе — Барановичах — всего несколько десятков человек разговаривает на белорусском. Мне не приходилось ее слышать в живую ни от кого, кроме тех трех товарищей, у которых гостил. При чем один из них и на работе, и дома разговаривает на русском, ведь единственный в семье считает белорусское — родным.

 

В Украине костел, римско-католическая церковь ассоциируется с чем-то польским. Да, там есть русский язык. Но значительная часть служб, вероятно, большинство, правится польском. Отцы часто являются поляками. Они разговаривают на украинском, но их акцент очень ощутимый. В Украине — хотя что говорить про Украину, если здесь преобладает православие? В Галиции и в Украине в целом доля римо-католиков — 2 процента. Не удивительно, ведь здесь есть своя католическая церковь — УГКЦ. Возможно, поэтому римско-католическая церковь позволяет себе быть более польской. Хотя, скорее всего, так просто исторически сложилось: на Галичине католическая церковь — польская церковь.

 

В Беларуси же католическая церковь является центром белорусского.

Православная церковь — русская. Она идет бок о бок с государством. Церковь, например, заменяет на храмах аутентичные крыши на луковицы. Лишь однажды община смогла заставить церковь вернуть аутентичные крыши на памятнике архитектуры, который находится, разумеется, под опекой государства. Однако возникает впечатление, что государство не хочет противоречить церкви, идти с ней на конфронтацию. Вероятно, православная церковь пользуется монопольным положением. Кстати, если православные уже никак не могут заменить аутентичные купола старых католических или униатских храмах, то место для луковиц все же находится.

 

Постриженные в форме куполов-луковиц кусты в центре Минска

 

С другой стороны, есть оппозиционная церковь — католическая. Очевидно, что эта церковь аполитична. Но то, что она пользуется белорусским языком уже делает ее оппозиционной. По крайней мере, так мне объяснили білоруськомовні белорусы. Если ты разговариваешь на белорусском — ты имеешь политические взгляды. Потому что белорусская Беларусь — это политический взгляд, политически окрашенные убеждения. Если ты выкладываешь белорусскую на курсах белорусского — то разговора с сотрудником КГБ перестают быть чем-то необычным.

 

А белорусская Беларусь — это оппозиционная Беларусь.

В Украине нет оппозиционных церквей. Но есть церкви, которые пользуются определенной монополией в том или ином регионе. Церкви, которые співпросякнуті с властью.

 

В общем, посвящение системы для голосования в каком-либо из областных центров — это, видимо, абсолютно нормально желание, чтобы все было хорошо, порядочно и морально. Но есть один нюанс. Это является проявлением, а точнее одним из многих проявлений того, как власть переплетена с церковью.

А если власть переплетена с церковью, то церковь будет пользоваться монопольным положением. Она сможет влиять и давить своим почтенным выражением на своих верных во власти, склонять их к принятию тех или иных решений.

 

Хотелось бы, чтобы верующие во власти сами принимали решение, согласно тому, как их мораль учит их церкви, а не ждали, пока на них кто-то будет давить. Однако дело даже не в этом.

Когда христианство стало государственной религией в Византии, то церковь “странным образом” укрепилась.

 

Когда церковь получает власть большую, чем ей положено иметь, она получает и большее количество верных, и становится богаче. Но она переходит к разряду сильных мира сего.

 

И вдруг в Беларуси мне стало понятно, почему церковь должна быть чуть беднее, чем она есть сейчас. Здесь, в Украине, я привык, что когда заходишь к действующему храму или в то Львове, в Ивано-Франковске или Жолкве, Киеве, Ужгороде, или в различных других городах, городках, селах, в храмах разных конфессий, где мне приходилось бывать, то они в основном отреставрированные, ухоженные или вообще новые. То есть имеют такой вид, находятся в таком состоянии, в котором “должна быть церковь”. Трудно даже объяснить.

 

Лучше сразу протиставлю этом новый опыт. В белорусском городке Новогрудок — первой столице Великого Княжества Литовского — зашел в костел. Была служба, и мы стояли у дверей. Здесь, при входе, стены были шелушащиеся, все было достаточно скромно: лишь доска объявлений и распятие.

 

Католическая церковь в Беларуси — как греко-католическая парафия в каком-то городке в Одесской области. Она в меньшинстве. Или как мусульмане во Львове. “Немножко в оппозиции”. Не потому, что они так хотят, а потому, что так их воспринимают. Они в меньшинстве, они чужие, их верных нет у власти, им не идут на встречу так, как идут на встречу “региональному монополисту”.

 

И вот когда церковь становится монополистом — именно тогда она что-то теряет, что-то первичное. Сильные мира сего не могут защищать угнетенных. Возможно, такова человеческая психология.

 

В мире есть обычные люди, которые живут более-менее благополучной жизнью. В мире также есть сильные мира сего, есть угнетенные и есть защитники. Так часто в истории случается, что угнетенных угнетают именно сильные мира сего. А церковь декларирует свое призвание защищать угнетенных. Но как ей это делать, как быть защитником угнетенных, когда она сама становится тем, от кого зачастую приходится защищать, когда пропитывается в государство и становится сильным игроком, субъектом, наделенным властью?

 

Так же, как богатый почти никогда не может понять, почему бедный является бедным, то есть он понимает это со своей точки зрения: бездельник, неудачник, сам во всем виноват и все такое. Так по аналогии церковь, наделенная дополнительной властью, может просто забыть, как то быть гонимым, угнетенным, подавленным, даже просто в оппозиции. Потому что такие люди. Если они не гонимы, то быстро забывают, как быть гонимым. И быстро забывают, как им сопереживать. Особенно, если получаешь власть и монополию.

 

Если церковь имеет власть, то она забывает, как быть подпольной, катакомбной, нелегальной, стражденною и сопереживающим, терпеливой. Или как быть хотя бы нежелательной. Как быть в меньшинстве, быть на обочине, как быть церковью в Беларуси.

 

Уже после возвращения в Украину вспомнил, что во время Рождества 2015 года во Львов приезжал папский нунций Клаудио Гуджеротти. Между прочим он сказал, что побывав в львовской римо-католической курии, у него было впечатление, что он не выезжал из Рима. В таком она состоянии. Скажем, отреставрированном. Примечательно, что прежде, чем поехать служить в Украину, кардинал Клаудио Гуджеротти был нунцием в Беларуси.

 

А там, в уникальном треугольном белорусском храме, теперь, когда монополию на мораль, на Бога, на правду имеет одна церковь — православная — православный батюшка, который там служит, радуется, что больше никаких униатов и католиков там не осталось. Только истинная вера. Сильный мира того.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика