Новостная лента

Юрий Косач под голубиным талом

14.11.2015

 

Читая произведения Ивана Франко с его 50-титомника, не раз удивлялся, почему именно в Киеве взялись за эту работу, ничего не петраючи в галицкой литературной речи. Часто текст был зредагований настолько тупо, что перекручивался содержание.

 

К сожалению, все архивы Франка, как и В. Гнатюка, оказались в Киеве, хоть никто ими там не занимается. Однако, удивляет с какой смелостью отдельные составители берутся за издание произведений галицких писателей.

 

Одной из жертв такого смелого составления упал Юрий Косач, один из моих любимых писателей. Впервые за время Независимости сборник его сочинений было издано в издательстве «Факт». Ничего ужаснее из переизданий классики мне еще не случалось. Издание упорядочила Вера Агеева. Надо отдать должное госпоже Агеєвій, которая с отчаянной храбростью взялась комментировать западноукраинского писателя, не осознавая, что здесь храбрости мало, потому что нужно еще и владеть галицким вариантом литературного языка и знать польский. К сожалению, составитель полагалась больше на интуицию. Вот только интуиция почему-то постоянно подводила.

 

Выражение «niania siwa» (113 – здесь и далее номера страниц) переведено «седая матушка», хотя речь идет именно о «няню». «Залізко» (117) почему – польское слово и означает утюг. Должен сказать, что в польском языке такого слова нет. Есть «желязко». С французским тоже имеем проблемы. Однажды «passons» (285) означает «дальше», а другой (332) уже – «оставим это».

 

Множество редко употребляемых и диалектных слов остались вне поля зрения составителя, а отдельные слова комментируются по несколько раз и часто по-разному. Дважды (301 и 312) объясняется «заринок», а «сундук» объясняется трижды, то как «чемодан» (114 и 269), то как «чемодан» (144). Но это сундук. «Трафика» (67) не просто «торговля», а конкретно «табачный киоск». «Ватран» (75) «огонек, печь, а камин, камин. «Хрунь» не «грубый, подлый человек» (122), а предатель, перебежчик. В конце концов об этом говорится и в тексте: «бойкотировали».

 

«Тахля» – не «кафеля» (147), а оконное стекло, а «тафля» – не «крышка» (176), ибо речь идет о стеклянный экран радиоприемника. «Капота» (115) – не «халат», а кафтан, лапсердак. «Шрубка» – не «гайка» (87), а – винт. «Цинк» – не «намек» (178), а знак предостережения, отсюда «цинковать» – иметь в виду, следить.

 

Просто-таки забавно звучит комментарий: «Конфидент – доверенное лицо, тайный аґент» (145). Согласитесь: доверенное лицо и тайный аґент не одно и тоже. А объясняется такая многозначность тем, что составитель заглянула к польско-украинского словаря и, увидев два значения этого слова, ничтоже сумняшеся, привела оба, хотя в тексте это слово имеет отчетливый уничижительный оттенок.

 

До фразы «академик в цвікері, что старался за Янку» (114) имеем комментарий: «стараться (за кого) – заботиться о (ком-либо)». Нет, в данном случае академик ухаживал, сватал. Между прочим стоило бы объяснить, что «академиками» в Галичине называли студентов. Фразу «Промітний инженер-промышленник» прокомментировано: «Промітний – известный, выдающийся» (262), видимо, по аналогии с «заметный». На самом деле – ловкий, предприимчивый.

 

Если вы прочтете выражение «футрина белого окна» (173), не верьте своим глазам. Какое окно? «Футрина – косяк» – утверждает составитель, которая уверена в том, что окно имеет косяк. Если бы она заглянула хотя бы в словарь Бы. Гринченко, то узнала бы, что речь идет о «оконную коробку».

 

«Подсолнухи колебались за окном, над киддю зеленяви, отворачиваться от окон» (296). Составитель решает пофантазировать: «Кидь – расстояние, на которое можно что-то бросить». Возможно, это остроумно, но бессмысленно, потому что имеется в виду «пригоршня».

 

«Мимо меня… прошла певица… ей секундував один из местных конетаблів, молодой карьерист» (302). Ну, и поскольку речь идет о певице, то составитель не видит другого варианта, кроме: «Секундировать – вести вторую партию». Можно только представить эту «вторую партию» в исполнении «конетабля». Но на самом деле «секундировать» означает – сопровождать.

 

Прочитав фразу «остентаційно рисовала уста» (303), Агеева комментирует: «Остентаційно – видимо, ярко», а надо бы – «демонстративно». А вот фразой: «Мы живем в эпоху, когда с рождения и смерти человека не делают идиотических конвенансів» такой комментарий: «конвенанс – условность» (335). На самом деле – «правила хорошего тона, этикет».

 

Фразу «Они еще крепко сидят, швабы. Это мужики тенги» составитель снова комментирует по наитию: «Мужики тенги (пол.) – тонкие ребята» (315). Интересно, где, в каком польском словаре нашла она такое толкование? Ведь даже из контекста видно, что речь идет о здоровых, сильных мужиков. Заметим: не парней, а мужиков, мужиков! Кроме того здесь, как и во множестве других случаев, составитель все галицизми упорно приписывает к польского или немецкого языка.

 

«Машина, что тратит мутри, шкворни» (293). Комментарий: «Мутра – доля», а «шкворень – поворотное устройство в автомобиле». Нет, «мутра» – это гайка, а «шкворень» здесь то, что по-русски «болт». То есть сыпались гайки и болты. Составитель опять не задумывается над текстом, ведь «шкворни» употреблено во множественном числе, то сколько «поворотных устройств» может высыпаться из одного автомобиля? И, в конце концов, здесь и речи нет об авто, а о «машине».

 

«Муринський» не «мавританский» (21), а «негритянский». Ведь в Галичине говорят «черный, как мурин», или «темно, как в мурина в желудке». Зато мавры, то есть арабы, совсем не черные. Тем более, что на той же странице находим еще одну фразу: «черные муринські рожи», что читатель должен был бы понять, как «черные мавританские рожи»?

 

А вот и совсем странная сцена: «Воины болтали на кухне, пили кофе и заїдалися цвібаками» (30). В комментарии нет утверждения, что «Цвибак» – сухарь». Добавлю, что слово «заїдалися» означает то же, что объедались. Получается, что офицеры объедались сухарями? На самом деле цвибак – это бисквит.

 

Когда идет речь о «муралів кольоніяльної величия» Франции, то «мураль» толкуется, как «муравей» (52). Где, в каком діалектному словаре Агеева это випорпала? «Мураль» в Галичине – каменщик. Итак, речь шла о строителях «кольоніяльної величия».

 

На каждом шагу случаются досадные описки. «Играл на скрипке какую-то шумную, а потом к танцу» (115), а надо – «шумку», это танец такой. «Браслет… зальматинської работы» (344), а надо «дальматинської». Вот еще несколько агеєвізмів без комментария: «Шестикрил, драніжний птица, горный орел» (263), «за нами смілись явления Пикассо» (268), «проресор» (281), «о мир, эту юдоль греха, начатую и уныния» (288), «типичное сборище шурів перед гибелью корабля» (321), «Вы не ценили во мне человека чина и воли, или не такую?» (330), «он выхватил пистолет и, словно молния, застал себя серией выстрелов» (336), «Ирин… в синем мелькании лямпки маячил скалу» (311). А что означает фраза «в молошних чанах, что шли с реки» (34)? В оригинале конечно же не чаны, а туманы.

 

Самое смешное, когда скрупулезная рука составителя те описки пытается толковать. Вот вигулькнули какие-то странные «ковтни», «вспыхивали змеиным блеском». В примечании читаем: «Ковтни – серьги» (300). Вот только в оригинале же «глотка».

 

Во фразе «я бы грезил о том, чтобы кошевой Иван Сирко нагнал их отуреченных тум, что не захотели возвращаться домой, и над гнилым морем порубил бы их упень» вылавливается странное слово «тум». Что же оно такое? Представляю себе эту мозольную труд мозга, слышу, как вертятся колесики, стучат мутри и ґвинтики. И вот оно – озарение: «Тума – здесь: человек, у которого родители разных национальностей, что потеряла национальную идентичность» (270). Ха-арашо сказано! А как оно в оригинале? А в оригинале нет никаких «тум», зато есть «тем» в значении «поэтому».

 

А как вам «голубиный тал в церкви»? Не знаете, что такое «тал»? Спросите у Агеевой: «Тал – проталина» (261). Представляете? Голубиная проталина. Почему голубиная? А черт его знает. Вот если бы то был «голубиный помет» – все было бы ясно, а так…

 

Нет, нельзя сказать, что госпожа Агеева не заглядывала в словарь. Заглядывала. Но по принципу: смотрю в книгу – вижу хвигу. В фразе «Он сел на скамью, відложив гусарскую шапку со шлыком» (75) она решила объяснить нам таинственное слово «шлык». А для этого взяла словарь Гринченко и без всякого сомнения слово в слово переписала: «шлык – круглая суконная шапка с загнутым меховым ободком». Замечание Гринченко, что это касается только Галиции почему-то проигнорировано. Как и то, что события рассказа происходят во Франции. Таким образом получается масло масляное: гусарская шапка с суконной круглой шапкой. Видимо, комментатор никогда не видела, как выглядит гусарская шапка. А тем временем порой и в 11-томный СУММ стоит заглянуть. Там подают еще и второе толкование: «конусподібний верх шапки, что падает вниз». Вот же оно и есть.

 

Еще большая комедия вынырнула с фразы: «Я думала – сокола себе нашла, а вижу, что плишку приобрела ничтожное» (104). Рука снова тянется к словарь Гринченко. И что мы там видим? «Плишка – клин деревянный. Венг.». Устроительница напрягла весь свой интеллектуальный потенциал и пришла к гениальному выводу, что клин тут ни пришей кобыле хвост. Но – не клином единым! И в результате имеем такой комментарий: «Плишка – угорь». Зря, что ни один словарь не представляет для угря такого синонима. Итак «угорь» – о ужасы! – возник из того уточнения «Венг.», которое на самом деле означает терен происхождение слова – Венгрия, то бишь по-нынешнему Закарпатья. Что же это тогда за зверь эта «плишка»? Комментатора должно насторожить вот это странное противопоставление «сокол – угорь». Почему птице противопоставляется рыба? Это же против всех законов параллелизма. Почему не птичка? Однако анализ текста не входит в компетенцию комментатора. А на самом деле плишка – это плиска, трясогузка.

 

Чуть дальше описано ночные видения, которые видит княгиня на болотах: «как скулят блудные огни на манівцях, на трясине, как вспыхивает на куче огневица, как целые стаи каких-то безумных облаков и измор летят в серебряную, таинственную ночь» (105). Комментарий такой: «Огневица – горячка», а «змора – кошмар». Почему именно «горячка», а не «горячка»? Да потому, что опять списано с Гринченко, который подает российское толкование «огневиці» – «горячка». Интересно только, что эта «горячка», то есть болезнь, делает на кочках? А объясняется это тем, что и «огневица», и «змора» из того же ряда, что и «блудные огни» – это мітольогічні образы. Что же до «змори», то это не только «кошмар», а еще и злой дух мара, которая душит во сне, призрак. И на ст. 66 «змора» истолковывается уже как «призрак, кошмар», хотя опять же согласно контексту речь идет лишь о привидении.

 

«Они качались по мосту… вцепившись себе пальцами в горло, сплівшись в удивительный корявый валец» (98). И что вы думаете такое этот «валец»? Составитель заглянула опять же в словарь Гринченко и, не задумываясь, переписала: «валец – вальс». А вот 11-томный СУММ толкует так: «два или несколько цилиндрических валов, валков, которые, вращаясь, соприкасаются друг к другу…»

 

«Император висел тоже в золотых рямах рядом с цесаревной. Госпожа Слюсарчик была очень горда на эти «антики» (111). Каким образом из этой фразы получилось, что «антик – памятник античного искусства, сохранившееся до наших дней» – я не могу понять. Получается, что цесарские портреты – это античные памятники! Кто бы подумал! Проще бы объяснить, что антик – антикварная вещь, а в данном случае это слово употреблено в ироническом смысле.

 

«Старый Кириллович заперся в варштаті, в сутерині». Комментарий: «Сутерин – пивная» (114). Начнем с того, что не сутерин, а сутерина, и не подвал, а полуподвал. В пивной никто не жил, а в сутеринах жила беднота, размещались мастерские. Интересно, что уже на 117 есть еще и такой вариант: «сутерен – проживание под первым этажом, подземелья, пивная». И здесь тоже путаница, потому что то, что мы называем первым этажом, в Галичине назывался партером. То есть сутерина была только под партером.

 

«В таком вот тоне, который мне решительно не нравился, потому что выглядел на взаимное переліцитовування себя» (21). Комментарий: «Переліцитовування (лат.) – разговор, ведущийся на аукционе». Вот только в тексте нет ни намека об аукционе. В данном случае имеем полонизм, который означает не что иное, как «взаимное перевешивания, перевершування, перехваляння».

 

Ребята играют в футбол. К ним присоединяется герой рассказа и ребята кричат ему: «Сервус, Дада!» Дада кричал: «Сервус, сервус!» (125). Слово «сервус» толкуется здесь, якобы с немецкой «подавай». Представляете эту сцену? Ребята кричат герою рассказа «Подавай!», а он им отвечает, как попугай: «Подавай, подавай!» Но в Галичине и до сих пор здороваются «сервус» – привет! А заимствовано это слово не от немцев, а от венгров за бабки Австрии.

 

«Ему хотелось, чтобы те краски и линии заключались в треугольники, квадраты, круги… чтобы все было на своем месте, кантовате, живет, набухле солнцем» (132). Составитель заглядывает в Гринченко. Нет. А чего нет в Гринченко надо сфантазувати и получается: «Кантовате – цветное». Почему цветное? Что есть в слове «кантовате» такое, что бы навеяло ассоциации с цветами? Или уже не существует слова «кант»? Треугольники и квадраты, упомянутые выше, могли бы подсказать, что «кантовате» – гранчасте.

 

Вот такая беда с галицкими писателями.

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика