Новостная лента

В дополнение к войне

21.04.2016

 

Оказывается, еще в январе на «Poetry International» было опубликовано форум, к участию в котором редакция в свое время пригласила и меня. Тот, кто найдет время и желание углубиться в наши ответы на поставленные из Нью-Йорка вопросы, обратит внимание на один из центральных мотивов – войну культур. Точнее, на попытку выяснения, действительно ли такая война ведется.

 

Но о войне тем временем довольно, займемся миром. Как и любовью. И здесь скорее не про поэтов, а про переводчиков. Одно другому – быть поэтом и быть переводчиком – конечно, не противоречит. Но есть существенное разграничение. Большой оригинальный произведение может предстать даже из ненависти. Его перевод из ненависти предстать не сможет.

 

Перевод литературного произведения обязан быть проявлением любви. Этого обязательства не всегда соблюдаются – тогда срабатывает чистое ремесло, без искусства. Если же все-таки с любовью – то и искусство, и ремесло.

 

Что это за любовь? Конечно же, прежде всего к словам и их сочетаний, к их значений, к той речи, которой переводишь, к той, с которой переводишь, до всех других языков, которые так или иначе звучат в каждом слове первых двух языков. А раз прошли, то надо иметь абсолютный слух, чтобы услышать эти отголоски и с ними совет, а им самим навести порядок в их хаотичном стремлении насоздавать как можно больше неясностей и темных мест.

 

Во-вторых, эта любовь очень персонифицированная – к автору, к его порой невыносимой Ego, а также его героев и персонажей, неизвестных будущих читателей, в конце концов.

 

Я имею преимущество чувствовать это вдвойне: я перевожу сам и переводят меня. Честно говоря, я в долгу, с меня переведено значительно больше, чем перевел с других я. Возможно, эту диспропорцию еще будет когда-то исправлено. Пока же я сдаюсь еґоїстичнішим, чем мне бы хотелось.

 

Я никогда не переводил систематически, все мои переводческие опыты напоминали скорее случайность. Но они увлекали и затягивали. «Гамлет» и много лет по нему «Ромео и Джульетта», американские поэты середины прошлого столетия (Beat Generation и их современники), польский Бруно Шульц и его не только современник швейцарский Роберт Вальзер – согласитесь, что все эти планеты очень разные. Между ними протиснулись отдельные куски жизни, что в этом смысле равен опыту, в том числе и языковом. То есть на определенных промежутках моего существования упомянутые тексты становились частью меня самого, по крайней мере, того во мне, что зовется биографией.

 

Иногда – до той степени, что я позволял себе чувствовать себя в чужом тексте как дома и быть дерзким. Принц датский Гамлет у меня, бывает, удается до современного уличного сленга – будто какой-то телепортирован в наши дни герой Ґінзберґового «Howl’у». Перекладывая, я всегда рискую и сознательно провоцирую знатоков-пуристов на сокрушительный удар в ответ. Зато и от актеров я иногда слышу что-то вроде благодарности за то, что им «хочется это произносить». Да и публика на спектаклях смеется более-менее в тех местах, где этого бы хотелось Шекспиру. Хотя и здесь я перебрал: мне нужно было бы только написать «где, как мне кажется, этого хотелось бы Шекспиру».

 

Герой моего романа «Перверзия», подозрительный поэт-полиглот Станислав Перфецкий, утверждает, будто на самом деле никакого языка не знает. Все, что он знает достаточно много слов в достаточно многих языках.

 

Мои собственные «много слов» иногда помогают мне подтверждать переводы моих собственных текстов. Хотя в основном я с ними ничего не могу поделать. Я верю на слово, что они хорошие. Я бессилен не только тогда, когда речь идет о перевод венгерской, финской, литовской или албанским, но и на испанском, итальянском или французском. Я так же не решаюсь читать переводы собственных писаний значительно ближе к нам хорватском, сербском, чешском или даже словацким. В отличие от Станислава Перфецкого, мне дано не «многие», а только четыре языка.

 

Впрочем иногда и четырех многовато. Целых четыре раза перечитать и прощупать насквозь один и тот же роман, который казался навсегда завершенным и даже полузабытым – это как принять участие (акушерскую?) в четырех новых рождениях одного и того же лица.

 

Или переведенный роман и действительно остается прежним? Особенно, если он переведен хорошо? Разве роман можно уподобить технической инструкции? Разве его можно перевести так же безупречно, как техническую инструкцию?

 

Это всегда открытый вопрос. Есть авторы, от которых в переводе не остается ничего, кроме пустой претенциозной болтовни. Есть и такие, которые ничего собой не представляют в оригинале, а в переводе вдруг оказываются гениями.

 

Для каждого автора на перевод его произведения – словно лотерея. Возможно, это и не перевод никакой? Возможно, перевод – это только когда техническая инструкция? А когда роман? Может, на самом деле это дело уже давно следует признать просто переписыванием? В смысле – писанием заново, перестворенням, деконструюванням, демонтажем и последующим сбором на другой (другого языка) строй?

 

Попробуем поработать и над этой версией «войны культур».

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика