Новостная лента

В одном лесу

19.10.2015

 

Писал эту книгу для немногих, ибо лишь немногим дано совершить многом

Дмитрий Донцов. Дух нашей Давности. Предисловие 1943 года

 

…Они появлялись из пучины, грязные, просяклі своей и чужой кровью. Садились за стол в кухне. Бабушка им прислуживала. Никто их ни о чем не спрашивал, потому что они были мертвыми. Воняли лютой смертью. Ели, но не набирались силы. Потом ложились вповалку, выставляли часового, но и так приходилось бодрствовать, потому что не удавалось заснуть среди мертвецов. Если не знали в лицо, то невозможно было догадаться, это те из правых, или левых, или, может, “частные”. Но все, включительно с теми частными, приходили в интересе моей бабушки и моего деда. Хотели их защищать от других. Даже немцы, приходя за день, твердили, что только теперь здесь начнется настоящая жизнь с туалетами, євгенікою и крышами из жести

Анджей Стасюк. Восток. (Перев. Т. Прохасько)

 

 

Вечерело. А именно, как и всегда, еще со времени отделения света от тьмы, начиналось с вечера. Поры, через целую округлость суточную найлагіднішої, когда Земля – с ее стороны, что им оборачивалась теперь на підсонні – собирает этого звездного тепла максимум. И цвета в Мире становятся тогда тоже наиболее полными, налитыми соками, загустевшие.

Особенно, конечно, в августе, на границе лета и осени. Тогда все созревает – и плоды на деревьях, и хлеба на полях, и овощи. И цвета. Однако, это вечер было уже после августа, уже осенью. Но день также погідної, в ее итоге. Где-то, значит, либо в самом начале, еще до первых дождей и холодов, или же уже после них, в бабьем лете. Скорее перед тем, потому что листья на деревьях еще не слишком пожелтело.

В осени свои прелести. Осенью, например, красивое небо: самое глубокое и самое синее. И невероятные облака по нем: тонкими волнистыми, а так изогнутыми, как будто прорисованными линиями – одна возле другой, одна за другой. Где-то очень высоко, там где ветер. Это же он их и зтоншує, он и рисует. Внизу солнечно и уютно, а там ветер.

Чтобы сполна это видеть нужно открытое пространство. Пожалуй, лучше всего в открытом море, если там есть осень. Но это вечер было на войне, война была партизанской, а потому творилось в лесу.

 

С соответствующими особенностями. В лесу, например, Солнца не всегда видно помеж деревьев. Однако игра его света, запутанного в ветвях, бывает от того еще более сказочной. Солнечное сияние ложится на стволы, на грунт не сплошь, но мерхтливими пятнами, которые хочется взять в ладони и прижать. Или же прижаться к ним. И мхи приобретают необычной, теплой смарагдовости, а кора на соснин и ковер из опавшей хвои на дне зажигаются особым, смолисто-красным. Самый неразделимый обычно световой поток, в конце концов, разделяется здесь на отдельные разветвленные лучи, которые в других местностях можно видеть только в небе, сквозь отверстия в тяжелых, дождевых облаках.

 

Потом Солнце садится за горизонт, прячется за изгиб планеты. Закат – это тоже неабищо. Но в лесу нет и горизонта, поэтому здесь цвета сумерки остывают медленно и как будто без причины, лучезарные пятна на охристо встеляній земле и деревьях перескакивают все дальше – с одного ствола на другой, с места на место – и наконец совсем заникають, выгорают и остывают.

 

Вечер переходил в ночь, и в партизан разложили костер.

 

Лагерей было два – в разных частях одного леса. Ибо это только в степи сетуют ли не каждый перелесок, а здесь, в лесной зоне, лес просто себе тянется с востока на запад, или же наоборот – в зависимости от направления путника, ограниченный только от севера и юга жарой и морозом. Лагерей, однако, было именно два, поскольку принадлежали к двух сторон противоборствующих. Этого не сразу и понять, на первый, неискушенный взгляд. Ведь армии, как упомянуто, партизанские: их пестрая одежда, а оружие трофейное и разная, но одинаково, и в тех, и в других.

Одинаковыми точно были в них и очага. Через огонь. В отличие от племенных названий и личных имен, форм жилья и хозяйственного образа, религиозной и прикладного обрядовости, он никогда не менялся. С тех самых пор, когда бродячие охотники святобливо хранили тліючи угли в плетеных и глиной мащених корзинах на переходах, и далее, через все более совершенные и простые в использовании средства его добычи и печных систем. По разному только дрова горят – дуб дает больше жара, тогда как хвойные стреляют и искрят. Но все это, и цвет, и изменчивость формы, и властивости – все от начала. Включительно с той, что завораживает, заставляет мужчину засматриваться в мерцающий танец костра, будто пригадуючі себе что-то особенно важное. Может и так.

И только когда воины при костре начинали петь, тогда лишь становилось понятным – песни у них разные.

 

Лагеря, следовательно, были враждебными. Уже давно. И так же издавна, каждую ночь, вооруженные отряды выходили из них на “видплатни акции” – курить соседние вражеские деревни. Ведь еще раньше, еще тогда, как вечный огонь едва теплился в коробах, люди уже научились пользоваться его пламя не только для обогрева и задумчивого лицезрения, но и для целого ряда других вещей: как для отпугивания хищников от своих жилищ и запугивания других зверей, на которых охотились, загоняя к обрыву. А чуть позже, но тоже давно, тогда как названия племін и имя были инакшими несколько раз: для обжига леса и засевания пожарищ хлебом, а из руды – железа; для сжигания пастбищ во время отступления – чтобы не досталось вражеским лошадям (ведь тогда уже было такое время, когда и лошади могли быть враждебными); ну и вот для этого – для уничтожения жилых и хозяйственных сооружений противника, его инфраструктуры. Иногда даже вместе с ним самим, а точнее, его сельским населением, которое, в отличие от партизан, было привязано к своим жилищам и не отличалось достаточной мобильностью ради спасения.

Враждебность села, или же, иначе, его принадлежность к тому или другого из лагерей определялось просто – в відповідности с происхождением воинов.

 

Эта “возмездность” в ночных операциях, она предусматривала две составляющие: очередность – ведь сначала кто-то должен сделать это первым, чтобы была возможность ему отплатить; и второе, кто и когда, собственно, должен начать – самым первым, раннее.

Очередность принадлежала здесь к чисто практического, функционального измерения. Вроде того, как в селе пасут скот в стаде. Вопрос о первинности наоборот, отличалось исключительно философским характером. А потому и зринало время до времени именно в среде комбатантов, у их лагерных костров. Воины, ведь, имели вволю свободного времени для размышлений – во время несения караула, или же маневров. Они не занимались обыденным, мізерією обывательства, жили на грани и чуть ли не каждый воин с того был философом.

При этом, однако, в каждом отдельном лагере, понятно, все и всем и без того было ясно: виноват был враг. А несколько переговорных встреч-конференций на нейтральной поляне (которая образовалась естественным путем после рукотворного сожжение одного из поселений – вероятно, свойственно, первого, в той же первой, следовательно, “отсчетной акции”, но неизвестно уже теперь чьей и чьей) принесло плод тома фактологической базы источников, что есть полезная сама по себе, но совершенно не пригодна для решения поставленной задачи. Так всегда и есть: если вам нужно получить обширную и красочную историография, развитие исторической науки, сведите вместе двух ученых мужей с твердыми убеждениями. Но и не надейтесь истины.

Следовательно, ночные приступы исправно сменялись, вопрос першости оставалось открытым – на двостороньому уровне из-за закрытости у каждой из сторон, однако это никак не трогало простых в своей природе крестьян. Они, как известно, никогда не были склонны к размышлениям, не любили в мудрощах, и вместо этого только и молились каждый день и то совсем про иное: чтобы стражи и псы не пробудили их этой ночью…

 

Так длилось. И вот, однажды, что-то пошло не так – произошел незаплянований какой-то, непонятный для всех сдвиг во времени и очередность постирал было нарушено: два вооруженные отряды отправились на “акцию” одновременно.

 

Шли, думаю, молча, даже мрачно. Извилистыми лесными тропами. Вполне возможно, впрочем, что и тропа эта была одна и тама сама, только с разных ее сторон – все пути рано или поздно пересекаются. И мысли в них снувалися также подобные. Ведь как огонь, имели общую природу – человеческую. У каждого были родители и детство, мечты и любви и никому не улыбалось руїнництво и смерть – уничтожать и убивать. Ну, может, разве что одному-двум с каждой стороны, в которых не было детства, или мечты и любви.

Однако шли. Этого же требовал от них Чин. Чин заставлял забыть о все посчитаны світлости. Ради Чина, или же, для зручности восприятия – ясного и счастливого грядущего хотя бы в следующих поколениях.

На плечо давила каждом оружие: высокоорганизованный кусок железа с технической способностью вызывать нарушения в жизнедеятельности, вплоть до ее полной остановки.

 

Тропа и вправду оказалась одной. С двух противоположных сторон она вывела их на одно и то самое поле – одновременно. И они встретились. Не знать, откуда оно и взялось здесь, посреди леса. Но это было тем более неожиданно, что избранное для их встречи поле было ко всему еще и чистым. Чистое поле, без единого холмика, или деревца, за которым была бы возможность спрятаться. Партизаны, они привыкли делать придорожные засады с целью магазинування оружия, закладывать взрывчатку под стратегическими мостами, или же появляться с дебрів нежданими призраками, мстить и снова растворяться в нигде.

А потому были застигнуты врасплох.

 

Но не имели где деться – в темноте они не сразу друг друга заметили, поэтому зашли от края леса слишком далеко: бой состоялся.

 

Пуля продзизчала, пуля попала – воин осунулся на лице и зневоленим, обм’яклим телом осел наземь. Сдвинулся, обрушился по вертикали, как взорванный дом. Только тихо. Даже когда и простонал не громко, не было слышно за обрывистый, множественным перегуком с выстрелов и криками в вспышками поцяткованій темноте тех, кто оставался живым. Кричат они всегда.

 

Рассвет, это совсем иное чем вечер. То же Солнце на горизонте Земли, те же оттенки красного. Но все прохладное. Надо иметь мужество, чтобы любить рассветы. Надо верить – верить в новый день.

 

В конце концов, уже на рассвете, стороны проявили благородство. Они это любят: воины любят проявлять благородство, ибо именно это делает их великими воинами. Враги прекратили стрелять и разрешили забрать тела погибших. Одни разрешения другим, и другие одним.

 

Два села, определены старшиной для “акций” на эту ночь, их собаки – все, кроме стражи – тревожно, а впрочем так и проспали до утра. Не известно, правда, от чего те псы начинают случайно врать все вместе, и были такие обстоятельства этой ночи? Но, как бы там ни было, с третьими петухами крестьяне поднялись сами, без чьей-то помощи, и слава Богу, взялись за простых своих, маломудрих крестьянских дел.

Как вот корову подоить, нажарить картошки на завтрак.

 

А было, однако, все же осенью в начале. Позже не могло. Уже когда хоронили убитых на опушке, вдоль чистого поля, над Миром пролетел клин журавлей…

 

 

4-9 октября г.Бы. 2016, Львов

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика