Новостная лента

Великий русский Фантом

22.05.2016

Чтобы Россия стала чем-то современным – страной, обществом, state, сommonwealth или republic, – она должна перестать быть «государством»

 

 

Часто приходится слышать, что в России с несвойственной большинству современных развитых обществ подобострастием относятся к власти, как и к тем, кто ее олицетворяет. Это обычно объясняют спецификой истории, территориального расположения и экономических условий России. При этом большинство людей, когда рассуждают на эту тему, то склонны считать такую ситуацию аномалией, что препятствует развитию страны.

 

Возможно, так оно и есть, но я хотел бы обратить внимание на то, что проблемы уходят глубже, чем может казаться. В отличие от либералов, которые считают Россию нормальной страной, я считаю, что в политическом отношении мы первично иные, имея, как утверждает российский президент, «исключительно мощный генетический код», который, правда, вряд ли является «одной из основных наших конкурентных преимуществ в сегодняшнем мире». И вот почему.

 

Как определяется в русском языке политическая форма общества, его организация, обладающая особыми механизмами управления и принуждения и наделена также и внешним суверенитетом? Государство. И мы каждый день произносим это слово, не находя в нем ничего необычного. Между тем, как на меня, необычного в нем достаточно много, и им –среди прочего – и определяется совершенно особый путь России.

 

Этимология слова «государство» выглядит довольно простым: оно берет начало от слова «государь», а это – от славянского «господарь», то есть хозяин или повелитель. Некоторые лингвисты делают и следующий шаг – к слову «Господь», или Бог; некоторые останавливаются на «господин». Даже если мы и не доходим до божественной природы государства (она и так давно разъяснена в Священном Писании: “ ибо нет власти, которая не была бы от Бога; и те, существующие власти установлены Богом». [Рим. 13:1]), уже сам термин предполагает, что государство не обязано служить гражданам, а подданные должны угождать ей, пренебрегая собственными интересами и потребностями.

 

Феномен, описываемый у нас как «государство», известный уже тысячи лет, но нигде он так не отличился, как в России. Все мы помним из курса философии о знаменитый трактат Платона «Государство» [официально переводится на русский язык как «Государство»]. Как, однако, он назывался в оригинале? Конечно же, Πολιτεία. О чем в нем говорится? О состояния, их взаимодействие, о смене типов политического устройства. Как называлась государство в римские времена? Она именовалась как Res Publica: и снова срок отсылал нас к формам правления и к отношениям между управляемыми и вождями, но не к необходимости подчиняться. В средневековой Европе термин «государь» не встречался; известная многим название книги Никколо Макиавелли [в русском переводе — «Государь»] – всего лишь вольность российского переводчика. В оригинале трактат называется Il Principe – в римском значении слова «принцепс». Знаменитая работа Томаса Гоббса «Левиафан» – внешне о трактовке могущества государства – посвящена власти содружества церковного и гражданского (the power of a Commonwealth, ecclеsiastical and civil), а «содружество» – это все же несколько иное, чем система, в которой все определяет прихоть «хозяина». Конечно, об сеньоров, королей и императоров говорили и писали все, но собственно саму общественную организацию по их титулами не именовали.

 

В течение веков и вплоть до наших дней в романских и германских языках государство обычно именуется state, Staat, etat, estado, stato и т. д. Все эти термины начали использовать для обозначения политической единицы в XIII-XIV веках (то есть в период, когда в Европе формировались относительно сложные и комплексные общества), происходят до латинского слова status, что описывал чье-то богатство или позицию относительно чего-то (и в этом смысле они близки к платоновской Πολιτεία). С момента появления этого понятия оно несло релятивистский характер, указывая на отношение обозначенной сущности к общества/граждан или других подобных объектов/явлений. Даже не слишком приятное для российского уха немецкое Reich, что происходит от протогерманского rikja и готского reiki и имеет аналоги в большинстве языков германской группы, указывает на прямую линию наследования или на принадлежность к определенному роду, но не на отношения господства и подчинения и тем более не отсылает к чему-то божественному. Финское tila констатирует пространственную определенность того или иного общества, то есть трактует территории – как и китайское 国家, что сочетает отсылки к императорскому роду и границы или, если быть более точным, к стене, что отделяет владения императора от внешнего мира.

 

В России же на первичном уровне, даже на таком обыденном уровне, как языковой, исключены любые сомнения в совершенно особой роли власти в истории и жизни общества. Российская реальность была и остается даже «печальнее» за систему европейского абсолютизма. В этой последней монарх мог заявить: «Государство – это я!», тогда как в России он даже не был государством; она исторически была и по сей день остается абсолютно деперсоніфікованою, отчужденной от человека сущностью – и в этом, собственно, и заключается самая большая трагедия страны.

 

Я так подробно останавливаюсь на терминологических моментах, потому что они имеют исключительное значение для понимания российской идентичности.

 

С давних пор идея «государства» в ее российском исполнении служила и служит для обоснования права любой установленной в стране властям подавлять собственное население и распоряжаться имеющимися ресурсами не от имени и не в интересах народа или общества, а от имени и в интересах государства – феномена, который никто конкретный не воплощает. Монарх в давние времена, генсек или президент – в относительно недавние, не называли себя воплощением государства. Более того, даже не отрицая имеющейся в них верховной власти, они умело создавали впечатление, что за существующие в обществе проблемы ответственность несет их окружения. «Царь хороший, бояре плохие!» – эта максима могла появиться и просуществовать веками только в России. Защита государства объявлялся высшей ценностью во все времена – даже тогда, когда любая логика указывала на то, что власть заслуживает быть повержен, а режим – демонтированным. В результате в России сложилось общество, большинство членов которого были готовы пожертвовать на алтарь государства благосостояние и жизнь, не вияснюючи его, государства, цели и намерения. В отличие от Запада, где предусматривалось, что «для того, чтобы человек любил свою страну, страна должна этому предоставляться» (Burke, Edward. Reflections on the Revolution in France), в России raison d’être (смысл существования) государства никогда сомнению не подлежала.

 

Подобный статус «государства» в российской истории и российском мировосприятии обусловил три особенности страны и общества.

 

Во-первых, «государство» успешно вытеснило народ (а тем более – человека) на социальную периферию. Россия, на мой взгляд, именно поэтому представляет одну из немногих стран, где, с одной стороны, ценность человеческой жизни практически не растет с течением времени, и где, с другой стороны, правительство прямо и косвенно несет ответственность за большее количество жертв среди собственного населения, чем любые внешние войны и катаклизмы. Данный тренд обусловил и ряд других, но самым важным стало искаженное отношение к экономике, в которой труд ценится дешевле вещи, а иногда рассматривается и как совсем дармовая – и поэтому экономика была и остается ресурсной, а не индустриальной, а перейти на некий высший и современнее состояние ей, судя по успехам ее «модернизаций», в общем не дано.

 

Во-вторых, крайне важным следствием примата «государства» стало утверждение тезиса, что «цель оправдывает средства» – а это стало обоснованием практически полного пренебрежения эффективностью. За много веков в России произошла подмена того, что привычно называют efficiency, тем, что можно обозначить как effectiveness; успехом считалось достичь цели, а не решить проблему. Вся история России заполнена примерами того, как с экстремальным напряжением сил строились новые города, дороги, промышленные объекты и др, необходимость которых была далеко не очевидной; порой они становились следствием ошибочных стратегий, часто оказывались продуктом безумных идей правителей – но везде общим было то, что рациональный экономический расчет здесь не присутствовал и не присутствовал в беспрецедентно большом количестве случаев. Соответственно, такая хозяйственная идеология ставила серьезные преграды на пути развития частного бизнеса, что во всех странах и во все исторические эпохи имел целью материальные интересы и ориентировался на экономический результат; в значительной степени отсюда и происходит принципиальное отличие от остальной Европы.

 

В-третьих, эти особенности российского понимания «государства» и власти радикально сократили уровень приверженности россиян к рационализму, серьезно способствуя принятию любых масштабных доктрин и концепций. Именно мнимый характер государства стал важнейшим основанием приверженности России к доктринальных концепций и до ее фактической зависимости от них и от утверждаемых ими иллюзорных целей. Масштаб индоктринации в стране превосходит, на мой взгляд, любые существующие в мире аналоги, а сама эта индоктринация становится естественным состоянием общества, в то время как в большинстве других стран была лишь кратковременным отклонением от доминирующих трендов.

 

Описание существующих проблем и их источников можно продолжить, но вывод очевиден: для того, чтобы Россия стала чем-то современным – страной, обществом, state, сommonwealth или republic, – она должна перестать быть «государством». Нет ничего плохого ни во власти, ни правительством, ни даже, в конце концов, в монарху. Но есть огромное зло в «государстве» в его типично российском понимании, в этом большом фантомі, что не имеет ни исторических аналогов, ни исторической перспективы. Эта раболіпська, анахроничная концепция, что путает духовные авторитеты а светские полномочия, должна быть отвергнута, если россияне хотят совместно, как единый народ, жить в современном мире, а не разбегаться в разные стороны — туда, где естественной формой человеческой жизни считается общество, а не государство, а правители являются слугами граждан, а не их «хозяевами».

 

Статья представляет собой авторизованным отрывком из книги. Інозємцева «Россия: несовременная страна», которая выходит в издательстве «Альпина Паблишер» осенью 2017 г.

 

Владислав Иноземцев
Большой Фантом
The Great Russian Phantom
Intersection: Россия / Европа / Мир, 18.05.2017
Перевод О.Д.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика