Новостная лента

Война

14.12.2015

 

Получив обратно билет, он зашел в вагон. Проводница поднялась вслед за ним, дверь закрылась, и экспресс тронулся.

 

Указанное в билете место располагалось в секторе, прилегающем к кабине машиниста. Все три сидения были свободными; он поставил на среднее запястье, решив сесть у окна, – езду он проводил за созерцанием пейзажей. Он не читал книг, не слушал музыки. Никто бы не сказал, что когда он немного музицировал. Оно и перед ним, скоро упоминал, стоял чем-то далеким и странным.

 

Его взгляд скользил растительностью, видолинками и згірками, хижинами – перехнябленими, підремонтованими, новехонькими, линиями электропередач, то сходились, то разветвлялись. Это было его медитуванням, лоскуты мыслей и картин пролинали подобно объектов за оконным стеклом, появлялись и исчезали, а он не задерживал их.

 

Стянув зубами с правой руки рукавицу, освобожденными пальцами он взялся сбрасывать вторую, как вдруг почувствовал на себе взгляд. На него смотрела девочка. Их разделял проход. Девочка лежала на коленях родителей, намного моложе от него мужчины и женщины, или, может, это он так постарел? Интуиция что-то подсказывала ей, но она не знала, что именно. Страх в ее глазах боролся с любопытством. От ее взгляда он растерялся.

 

Воскресным утром экспресс не такой набитый, как в другие дни. Он свернул куртку и положил ее на запястье. Напротив него пригорнулись друг к другу парень и девушка. Они общались на русском, однако совсем не такой, как на Севере. Когда он так ехал.

 

 

***

 

Он родился в Черновцах и разговаривал на украинском. Ней разговаривали его родители, деды и бабки; его прадед, который прожил сто восемь лет и подданным австрийского императора воевал на итальянском фронте, также разговаривал ней. Отправившись на войну на двоих, он приковылял из нее на одной ноге. Прадеда отходила итальянка с Удине, и если бы в то время он не имел семьи, то, скорее всего, осел бы в том благословенном краю, где его постигла личная трагедия и не менее личная, припозднившийся и несвоевременна, любовь. Зрелый человек, его прадед вернулся домой, где был своей семье добрым хозяином, сохраняя до конца своих дней – и тогда когда уже не мог самостоятельно передвигаться – ясноту разума.

 

Его семья – и со стороны отца и со стороны матери – родом из Черновцов, підважуючи мит о селюков-украинцев, распространенный как за его детства, так и теперь. Что самое удивительное, в него продолжает верить большинство самих украинцев.

 

Украинский был для него такой естественной, что он никогда не задумывался об этом. Он охотно начал изучать русский, обязательную в его школе, во всех без исключения школах – однако в тот момент, когда их класс поделили на две группы, а кабинет украинского языка и литературы отдали учителям русского, одновременно повысив им, в отличие от учителей украинской, зарплату, его пыл, выследи его открытости и любознательности, остыл.

 

Это была его реакция на несправедливость – он всегда скверно реаґував на нее: плохо, это значит – остро, непосредственно. Кроме этих двух, он разговаривал еще на румынском, языке нескольких своих надежных приятелей. Нет, он не питал сочувствия к языкам – его с головой поглощала математика.

 

 

***

 

Девочка на коленях у родителей погрузилась в сладкий сон, а вскоре задремали парень с девушкой. Он когда-то тоже так ехал, правда, не экспрессом и не до Львова, а до Ивано-Франковска. И тоже была девушка, только они не сидели тогда вот так вместе. Увидев ее, он уже не мог отвести взгляда, и хотя поезд полз медленнее черепахи, то и дело останавливаясь, он не заметил, как остался позади Ивано-Франковск, потом Галич, Бурштын, Ходоров. И если он наконец соскочил на ноги, то не потому, что пропустил нужную станцию, а потому, что встала выходить она. Ему уже не нужно было ни одной станции – ему нужно было ее.

 

Тогда он впервые увидел Львов. Увидел! На самом деле это не более, чем словесная фигура для кружевание предложения. В тот раз он совсем не замечал города, всех этих уснувших, еще не отданных на окончательное растерзание внешнему потворенню сказочных зданий. Он ничего не видел – только девушку, к которой привязался, что-то привязало ее к нему, невидимые нити, которых ни смог бы, не захотел отвязывать.

 

Сначала он ступал следом, боясь потерять ее, ему казалось, что сейчас она исчезнет в какой-нибудь воротах, растворится в людской толпе. Потом они шли рядом и разговаривали. Девушка оказалась приветливой и коммуникабельной. Он бредил ею, не спал и не ел, пока не увидел снова. Именно встреча в поезде внушила ему решение поступать на учебу во Львов.

 

 

***

 

В Снятине его спутники открыли глаза. Они перекинулись несколькими фразами, в их русский вплелось несколько украинских слов, словно бриллиантов, а может, ему только так показалось.

 

Они все делали со странной синхронностью, даже во сне: двадцать минут она дремала на его плече, двадцать – он на ее. Они просыпались на каждой станции, где останавливался экспресс, обменивались несколькими предложениями и снова погружались в дрему. Его же сон не берет. Ему достаточно пяти ночных часов – когда рос, он спал девять, десять и одиннадцать, но когда то было. Он спит на спине или на правом боку.

 

И каждый раз в их короткое общение впліталося больше и больше украинской. В Ивано-Франковске это были уже предложения, он заметил, что ситуация изменилась до противоположности – то уже было общение на украинском с единичными русскими вкраплениями. Пристальнее рассмотрев обоих, он понял, что сами они не замечали этой метаморфозы. Когда экспресс прибыл во Львов, то была уже стопроцентная украинская, без единого русского слова. Она звучала чуть иначе, чем та, к которой привык, как-то мягче, мелодичнее.

 

Он вспомнил свои путешествия в Киев, пассажиров фирменных ночных поездов, врожденных галичан, которые, еще не выйдя из вагона, переходили на странную говор, что неудачно подражала русский, словно пародия. Его каждый раз поражала и причудливая метаморфоза. Со своей украинской он не имел проблем – ни в Киеве, ни в Харькове, ни в Одессе, и никто с ним не имел, ни здесь, ни там. Он просто разговаривал ней, так как разговаривал ней от самого раннего, сколько помнил себя, детства.

 

 

***

 

Когда девочка открыла глаза, ее взгляд прежде всего упал на его руку. Только тогда он заметил, что так и не сбросил рукавицу.

 

Экспресс ворвался на Сихов, на пути его пропускали товарные и пассажирские поезда, они останавливались на предусмотренных разветвлениях, дожидаясь, пока он промчиться одной-единственной колеей, что соединяла его родные Черновцы с теперь уже родным Львовом.

 

Одеваясь, он услышал «До свидания», произнесенное детским голосом. Он привил куртку, ему немного тяжело далось заброса левой шлейки, однако он уже более-менее натренировался. Девочка еще раз сказала «До свидания», и он понял, что она обращается к нему.

 

Он ответил, усмехнувшись:

 

– До свидания.

 

Уже направляясь к выходу, услышал позади требовательное:

 

– Дядя!

 

Он оглянулся. Девочка посылала ему воздушный поцелуй.

 

Он решил идти пешком. Здесь, на Коновальца, почти на пересечении с улицей Степана Бандеры, жил его лучший приятель. Он еміґрував в середине дев’ятдесятих, уговаривал его, но он отказался. Что-то в нем сказало «нет». Оно было сильнее него.

 

Они давно не виделись. Их встреча вышла не совсем такой. А какой, собственно, должна была бы быть? Его приятель построил в Дортмунде компьютерную фирму. И это он, хотя они еще в конце дев’ятдесятих потеряли контакт, инициировал и оплатил ему дорожезне протезирования. Зимой две тысячи тринадцатого – четырнадцатого его приятель вместе с единомышленниками, украинцами и немцами, основал «Евромайдан-Дортмунд», а впоследствии оттуда, из Германии, занимался волонтерской деятельностью.

 

Он порухав левой. Она никогда не заменит свою, но она была почти такая, как своя. Еще немного, и он полностью привыкнет.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика