Новостная лента

Воспоминание о лете

02.03.2016

или
МАГАТМА ГАНДИ, НЕЛЬСОН МАНДЕЛА И ЛЕВАК С САКСОФОНОМ

 

 

Лестница с почовганими стенами, на потолке – пятна копоти, в их сердцевине – сотни превращались обугленные спички. На площадке между этажами вазон.

 

Он перехватил мой взгляд:

 

– Красота. Когда я выходил из дома, его здесь не было.

 

– Так просто: выставить за дверь.

 

Он кивнул:

 

– Растение ничего не скажет в свою защиту.

 

Он попытался поднять горшок.

 

Пересохла земля, на поверхности которой рыжие струпья от постоянного полива водой из крана.

 

Мы продвигались ступень с проступью, то и дело отдыхая.

 

– Рододендрон.

 

– А я и не догадывалась, что он так называется.

 

– Такой рос в вестибюле библиотеки, в которой я малость сумасшедших лет одалживал книги. Возможно, он там и сейчас стоит.

 

– Я знаю его.

 

– Тоже оттуда?

 

– Нет.

 

Мы из разных галактик.

 

– А откуда?

 

– И так, с одного ресторана.

 

– В природе рододендрон цветет раз в четверть столетия. В домашних условиях – практически никогда.

 

– Почему?

 

– Тоскует по родине.

 

– Может, его потому и выставили, чтобы не заразил тоской?

 

– Возможно.

 

– А где его родина?

 

– Далеко-далеко на Юге. Там, где пираты прячут сокровища.

 

Коричнево-красные, как полежана вишня, двери. Номер, защелка, под ней замок.

 

– За много времени ты первая гостья, не учитывая зчитувачок счетчиков, занудных тетенек, за исключением одной, с которой мы нашли общую тему. Пришла за показатели, а закончилось Шаламовим.

 

– Это так называется прыгание в постель?

 

Он засмеялся:

 

– Шаламов описывал пережитое, а она заведовала библиотекой. Потрясні тексты, короткий период общественного прозрівання, что захлеснувся в новом приступе перевирания, ведь кормушка никуда не делась. Шаламов только мешал.

 

– Но ведь ничего не изменилось.

 

– Именно поэтому. Те, которые засадили его, украли у него рассказ, присвоили ее, начали рассказывать от себя, словно они пострадали, сведя в конце Шаламових, Антоненко-Давидовичей – всех, кто имел что сказать, к десерту на номенклатурном пиру. Нам всегда не хватало интеллектуалов. Горстка диссидентов, с которыми система заигрывала, пока поняла, что ей ничего не грозит. На то время треть той горстки уже умерла, треть скурвилася, остальным заткнули рот. Нет, сегодня тебя не будут убивать и не запроторюватимуть на Колыму. Ты можешь болтать, сколько тебе вздумается, только вот никто не услышит тебя. Знаешь, как это делается? Довольно просто. Прагнулось совсем мало правды.

 

– Ты получил ее?

 

– Да.

 

– И что она тебе дала?

 

– Знаешь, как высказался Мандела? «Я научился ненавидеть систему и любить моих врагов».

 

– Он что, святой, этот твой Мандела?

 

– Святые не берутся за оружие.

 

– Он убивал?

 

– Он ждал уступок со стороны сильнейшего, давая понять, что человек берется за оружие в тупике. Мандела родился, когда началась Первая мировая, двадцать семь лет провел за решеткой, где, разумеется, не все время выращивал помидоры. Если бы не оружие в руках черных парней, ничего, скорее всего, не получилось бы. Вместе с тем, если бы не преображение, которому он подвергся на крыше тюрьмы, Африка захлебывалась бы кровью. Его избрали первым темнокожим президентом его страны. В тот момент, когда становился им, он понял, что будет представлять тех, которые жили на этой земле испокон веков, и тех, для кого она стала в разные времена домом. Возможен ли у нас Мандела? Я часто спрашиваю себя об этом. Только что родившаяся страна с потенциалом, о котором можно мечтать, – никчемный задворок богатейшего континента. Мораль – для слабых. Если не набил карманы, ты обычный слабак, достоин презрения, изоляции и забвения. Прокаженный, которого обойдут стороной, оплевывать, а когда священник напомнит о сострадании, пожбурять огрызок. Магатма Ганди? Только не у нас. Нельсон Мандела? Где-то там, на противоположном конце планеты.

 

Меня привлекла в нем инаковость, именно это. Когда мы познакомились, он находился в начале своего настоящего пути, еще толком не догадываясь. Мы – он и я.

 

– Вот так я живу и не представляю себя в другом месте. Отсюда меня не выкурит даже война, – он на секунду задумался, его лбом прокатилась волна, разбившись о рубец над правой бровью. – Здесь мой дом.

 

Дом, каких тысячи, только без привычной фальши; ничего, что взывало бы: это – ложь. Человек склонен окружать себя призраками в виде симпатичных абищиць. Разбитая фарфоровая фигурка – более страшная трагедия, чем сторонний боль.

 

 

Когда я розціпеніла, мне показалось, что прошло неизвестно сколько времени. Он вернулся, держа пол буханки и плитку черного шоколада. Я осторожно опустилась на стул, словно он мог подо мной сломаться.

 

Порезанные ломти пахли рожью и кориандром. Он зачерпував суп, распределяя двумя порциями.

 

– Здесь недалеко троллейбусное управление, в подвале которого столовая. Это оттуда. Я – минималист. В куховаренні меня привлекала возможность поэкспериментировать. Это было очень давно.

 

Потом мы перешли в гостиную. Необорна усталость розморювала меня, однако мне не хотелось оставаться одной. Словно уловив это, он взял с полки книжку и опустился в кресло, которое выглядело из ниши между шкафом и окном.

 

– Кортасар. Когда я ходил в школу, я ничего о нем не знал. А он тогда как раз творил эти и другие свои штучки. Левак с саксофоном.

 

– Он был левшой?

 

– В политических взглядах.

 

Когда я открыла глаза, в комнате никого не было. Он сидел на кухне с той же раскрытой книгой, облокотив ее ребром о стол. Несмотря на открытое окно, внутри царила вязкая, как маґазинний джем, удушье. В доме напротив гасли последние света.

 

 

Відкуйовдилися зеленые ковры вдоль тротуаров; понеслись, торопясь в невість, последние грозы – одна, две, три, зовя за собой лето. Пятого сентября выпал первый осенний дождь, смыв вместе с порохами жару, словно ее и не было.

 

В заброшенной церкви быстро темнело, скісне лучи солнца скупо пробивался сквозь облака, едва касаясь закрашенных окон. Встав на ларь, он взял с нишки продолговатый газетный сверток, достал оттуда свечу и зажег.

 

Крошка по крошке он воспроизводил историю храма, находя скупые сведения в архивах и трудах историков, здесь и там, попутные упоминания, тогда как большинство написанного обходила ее молчанием, словно на ней лежало табу или проклятие. Бросалась в глаза простота, словно нарочитая непоказність, в которой строилась, и сейчас, когда никому не нужна. Пустота, что огнездилась внутри все еще крепких стен, содержала в себе что-то тихое и торжественное.

 

– Протестантская кирха. Община евангелистов, как их называли, была далеко не найнечисленнішою, зато лучше зорґанізованою. Они открыли собственную школу, впоследствии заложили приют. Прежде всего для своих, принимали, однако, также чужих, – он назвал фамилию известного композитора. – Не обязательно читать его биографию, достаточно послушать музыку, чтобы понять, где он учился. Она ближе к Баху, чем к мелоса, из которого черпали все наши светочи. Вон на том выступлении в свое время стоял орган. Когда я закрываю глаза, я слышу его божественную игру.

 

Помещения хранят звуки и мелодии, шорохи и слова, то, что произнесено под сводами, и то, которое только помислено, надежды и отчаяние, тяга к чему-то, что дало возможность выпрямиться, стать человечеством, которое постоянно будет падать и підводитиметься, каждый раз приходя в себя после еще худшей катастрофы, чем предыдущая.

 

Огонь ровным пламенем несся вверх, повторяя структуру здания, словно ее крошечное горячее сердце; оно освещало нас – его и меня, зблискуючи и сближая наши взгляды.

 

Когда мы вышли на улицу, падал снег, густой и пушистый, слышно было, как он, оседая, шелестит, словно воспоминание о лете, о стремительные грозы, о капли испарялись быстрее, чем достигали земли, о первый осенний дождь по еще зеленым листьям.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика