Новостная лента

Возрожденный в воспоминаниях время

30.10.2015

 

Мирослав Маринович. Вселенная за колючей проволокой. Воспоминания и размышления диссидента – Львов : Изд-во УКУ. – 2016. – 535 с.

 

Иван,

ты написал много книг своих воспоминаний:

вспомнил и свое детство в родительском доме, и юность в школе и институте,

и про многочисленные встречи с различными людьми –

обо всем написал подробно, но найдется хоть один читатель,

который прочитает все так, как ты написал?

 

(Василий Голобородько «Интервью для девственниц»)

 

Этот фрагмент стихотворения Василия Голобородько, написанного не так давно (2014 года), очерчивает очень важный момент понимания воспоминаний, а шире – и творчества диссидентов. В этой звертальній языке улавливается образ Ивана Светличного. Речь идет здесь прежде всего о эмпирический опыт, который ложится в основу мемуарного письма, пережитое и прочувствованное во времена лагерных травли, о радость и роскошь свободного мышления, настоящем («девственном») поколению в удельном его части почти неизвестно. От адептов конформизма можно часто услышать о «две советские зоны» – малый, окруженную колючей проволокой, и большую – в масштабах страны. Услышать о том, что труднее было именно в большом.

 

И вот выходит ряд воспоминаний, которые тотально опровергают эту неадекватную тезис, что сама по себе размывает грани острого восприятия истории – Раиса Мороз «Против ветра», Василий Лесной «Воспоминания», Светлана Кириченко «Люди не из страха», Николай Руденко «Наибольшее чудо – жизнь», Богдан Сорока «Воспоминания», Богдан Горынь «Не только о себе», наконец – Мирослав Маринович «Вселенная за колючей проволокой». Упомянутые книги дают внятное представление о обманчивую суть такого тезиса, раскрывающих ее фальшиво-оправдательный характер. На это можно было бы просто не обращать внимания, но когда на встрече студентов Львовского университета с Дмитрием Павлычко его представляют как борца против «колонизации и коммунизации», ты понимаешь, что тезис о «две зоны» работает именно в такой способ.

 

 

История о «две зоны» отдаляет нас от понимания тех времен. Наверное, именно поэтому этот период наименее осмысленный в литературе: нам не хватает честного взгляда на сложные вещи, о которых современные писатели (за исключением нескольких авторов – Евгения Кононенко, Оксана Забужко, Леонид Кононович, Степан Процюк, Василий Рубан) упорно молчат. Если Павлычко боролся против колонизации и коммунизации, то что тогда делали Василий Овсиенко, Юрий Бадзьо, Валентин Мороз, Николай Руденко и др.? Не является ли это продолжающимся преступления системы, воспроизвела себя в независимой Украине – когда все смешивается в один субстрат, которым кормят общество?

 

Василий Голобородько в своем стихотворении, которым я начал, как раз показывает трудный процесс вхождения в понимание диссидентских текстов. Если быть более точным: он обозначает проблему эмпатии в акте их прочтения, виформованої также в процессе подготовки, которая и дает понять атмосферу той эпохи.

 

И все же, несмотря на угрозу пройти мимо что-то очень важное в воспоминаниях Мирослава Мариновича, есть смысл взглянуть на эту книгу в первую очередь сквозь призму самобытности ее автора, который представил читателям свою собственную Вселенную. Книга начинается разговором о семье, сложные эпизоды семейных историй, в тот или тот способ формировали сознание маленького мальчика. Семейные истории всегда формообразующие, всегда внутренне укладочные, такими они есть и здесь. Знания о сильную эмоцию в убеждениях тех мужчин, что шли в родовом цепи перед автором, не могло не сказаться непосредственно и на нем. Этот невидимый закон внутреннего наследства работает в течение всей книги. Короткие слова из последнего письма из каземата дяди Антона Мариновича: «Я никогда не думал, что люди могут быть такими зверями» создают предысторию главного героя, его понимание, что за этим коротким высказыванием стоит невероятный отчаяние.

 

 

Еще одна общая черта, которая пронизывает весь корпус книги – откровенность. И это касается не только разговоров о сложном лагерной жизни, где в противостояниях с администрацией человек удавалась порой до невероятных поступков (транспортировка в себе капсул с текстами). Откровенностью здесь пропитан и воспоминание о семейной жизни, о сложных отношениях с отцом. Все это подано в такой стилевой манере, что читается, как будто литературная история с глубинным психологическим самозондуванням. Собирательный образ семьи, в частности Мамы и сестры Надежды, образует здесь внятную модель, в рамках которой существует автор воспоминаний. Эти женщины несут на себе тамгу поколений, цементируя собственную непреклонность: «Когда из лагеря приходили вести, что я объявил голодовку, Мама голодала. Не из каких-то политических соображений, а просто потому, что психологически не могла есть. Рассказывала мне потом: «От одной мысли, что ты голодаешь, мне еда камнем в горле становилась». Тогда же Мама думала о удивительную эстафету поколений, потому что и ее мать, Мария Маринович (из дома Менцинська), сознательно ложилась на цемент, чтобы представить себе, что чувствует ее старший сын Антон, которого бросили были до енкаведистського каземата».

 

Так постепенно из рассказов про детство, юношество, школьные перипетии, автор подходит к собственной точки невозврата, окончательно обратила способ его мышления. Если говорить об истории формирования Мирослава Мариновича как диссидента среди воспоминаний других инакомыслящих, то отчетливо просматривается факт: судьбы этих людей начинались как нечто совершенно типичное в типичных социальных условиях. Это работает в случае Василия Стуса – аспиранта Института литературы, Николая Руденко – литературного функционера высокого ранга, преподавателя истории Валентина Мороза; этот список может расширяться, все они до какого-то времени были типичным социальным продуктом своего времени, как и комсорг в школе Мирослав Маринович.

 

Но каждый из них в какой-то момент очень остро ощутил потребность внутреннего сохранения, что проявляло себя в пребывании в истинной, не сфальшованій языке. Это прикосновение к свободе моментально ломал прежние схемы мышления, превращал этот устоявшийся мир на новый, из которого выйти уже невозможно, настолько он роскошный и свободен. В своих «Колымских рассказах» Варлам Шаламов называет это прикосновение, озарение вирусом, от которого невозможно вылечиться. Подобный момент, как видно из фабулы воспоминаний, пережил и Мирослав Маринович, когда познакомился с Николаем Матусевичем. Впоследствии они оба перейдут порог, за которым начнется их новая жизнь, и вернуться в предыдущее уже не будет ни возможности, ни, главное, желания. Этот очень ясный, почти детский взгляд автора на мир можно ощутить в письме к сестре, здесь не могу удержаться от цитаты: «Надієчко, Ты действительно веришь, что с годами мы становимся менее романтичными и наивными? Теперь, наоборот, я верю, что ничего с нас не выбьют ни люди, ни события, − разве что, может, научат лучше скрывать обожженные раны. И за какие сокровища мира не променяю нашего ясного взгляда на людей, не продам чистоту и роскошь доверие к ним, за эту заржавленную «зрелость» и «твердость». Ибо как бы там не звалась та жизненная отпор, она всегда была и будет только равнодушием». Это письмо написано в 1979 году, а книга «Вселенная за колючей проволокой» издано в 2016 году − автор действительно не изменил своего взгляда на людей.

 

Не буду останавливаться здесь на типичных для людей подобной удачи испытаниях − «подходы» КГБ, обещания материального комфорта, аспирантуру в замен на статус агента, отказ «стучать», увольнения с работы, материальная нужда и все такое сложное, ужасное, вязкое, что может парализовать уже тем, что сыплется на молодого человека со всех сторон. Но заодно в этом письме, даже при том, что оно написано вот теперь, сквозь повествование проглядывает столько живого, незагнузданого духа, что эти жизненные неприятности отходят на второй план. Они не диктуют форму жизни для Мирослава Мариновича. И здесь нужно остановиться, и сказать про одну очень важную черту автора, которую можно найти и в других політвязнів (но здесь она определенно характеротворча) – отсутствие озлобленности на людей, которые, опустив голову, действовали в пределах системы. Эта доброта странным образом способствует ясности взгляда, а следовательно, и мышления. Такое положение, очевидно, требует достаточно сложной внутренней работы: оставаться в пределах золотых середин.

 

Следует также сказать, что автору хорошо получается создавать психологические портреты людей. Он прибегает к звучной детали, открывает читателю возможность домысливать, и так вносит сильный элемент художественности в эти воспоминания. Хотелось бы выделить стоический образ Оксаны Яковлевны Мешко (именно таким представляет его и Светлана Кириченко) особенно врезался в память эпизод ее случайной встречи со своим судьей на киевской улице. Несколькими предложениями Мирослав Маринович также раскрывает проницательность в человеческую природу Аллы Горской, которая умела чувствовать состояния незнакомых ей людей. Причем автор не просто описывает это умение, а подает его в микроистории, что обращается к читателю значительно глубже.

 

В свое время я с большим трепетом читал еще первое издание воспоминаний Николая Руденко, где из первых уст человека с Луганщины (родился недалеко от Сутогану) рассказана история Хельсинской Группы. Больше всего поразило в тех рассказах такое: члены Группы, когда приезжали к кому-то приглашать вступать в нее, знали (как и те, кому предлагали это), что их пребывание на воле скоро закончится. Вступление в Группы равнялся ареста, а впоследствии – большой срок, который получили участники процесса, и самая тяжелая кара – принудительное лечение в статусе сумасшедшего, что пришлось пройти Григоренко. Это я к тому, что в молодые годы Мирослав Маринович четко понимал финал своего участия в Группе. И на вопрос Левка Лукьяненко – может ли он пожертвовать своей свободой? – не пошатнулся.

 

В этой книге подробно описана структура Группы, ее функционирование, интересные моменты наблюдений за жизненными ситуациями, людьми. Особенно поразил момент, когда ребят свои же объявили агентами КГБ. Можно только представлять, насколько сложным в эмоциональном плане была их жизнь. Здесь как раз упоминается уже цитируемое Голобородькове: «и найдется хоть один читатель, который прочитает все так, как ты написал?».

 

Рассказы о этап, о жизни в зоне, отношения между заключенными, конфликты с администрацией, карцеры, ПКТ, двадцятидобові голодовки, которые были настоящей демонстрацией готовности умереть… Здесь хочется для иллюстрации вспомнить удивительный фильм Стива Маккуина «Голод» («Вешалка») о смертельной голодовки боевиков ИРА в 1981 году в Ирландии, в белфастській тюрьме «Мейз». Книга просто пропитана темами, которые не відчитаєш где-нибудь. К тому же, каждая жизненная ситуация, представленная автором, всегда имеет сторону ее определенного осмысления – это не просто бытописания. Когда я взял в руки воспоминания еврея-политзаключенного Игоря Губермана «Прогулки вокруг барака». Прочитал ее, и не сразу понял, почему узник совести (Губерман издавал подпольную литературу о евреях в Советском союзе) так восхищается в своих сюжетах жизнью воров, еще и подробно описывает их преступления на свободе. По его нарративом чувствуется определенная нотка самоутверждения, любование, когда он чифірить в одном круге с ворами. Это совершенно чуждо тому, как ведет себя в писании Варлам Шаламов; нет такого и у Мирослава Мариновича – хоть он и описывает различные ситуации с бытовыми ворами, и в этом чувствуется его постоянная этическая напряжение. Она же часто и формирует стиль его письма: когда автор подает моменты сложных отношений между заключенными и администрацией, никогда не сбиваясь на громкий аподиктизм.

 

Интересными и красноречивыми здесь есть также истории, которые случились с автором после ссылки, уже в годы Независимости. На защите диссертации Олеся Обертаса (кстати, очень интересна его монография о украинский самиздат) в Институте литературы им. Т. Шевченко Маринович встречает личность, которая посещала узников в составе делегации 1978 года убеждать их покаяться и наслаждаться счастьем. Этот человек – Виталий Дончик – теперь был руководителем той самой диссертации о украинский самиздат, что за него часто и страдали узники.

 

В общем, книгу можно разбирать на цитаты. Они настолько жизнеутверждающие, проницательные, и написаны человеком, за нарративом которой чувствуется очень живой, постоянно ищущий ум. Здесь вы не встретите менторства старого политзаключенного. Зато увидите постоянные вызовы перед собой, сомнения, анализ, переливы и игру мысли. И конечно же стиль, что и выражает внутренние ландшафты автора. Маринович держит в себе напряжение сомнения и стремление, что передается читателю: «Человек никогда не бывает одинаково сильной все время. Наоборот, за взлетами идет упадок, а порой и падения, и как важно в момент этого мучительного срыва не сказать себе: «Ну все, я пропал – больше уже никогда не поднимусь». Невидимая, но спасительная рука всегда рядом с тобой…» И колюще-вражеский Вселенная становится интересным, раскрывается нам навстречу под проникновенно-добрым взглядом автора.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика