Новостная лента

Выбранные места из частной переписки

04.02.2016

 

В завершении письма польская знакомая саркастически шлет мне «искренние поздравления с Kaczogrodu», и я догадываюсь, что в этом обороте следует отчитать более широкий культурно-исторический контекст, а следовательно и сегодняшний смысл. Тем более, что моя знакомая – профессиональный филолог и страстная читательница восточноевропейских литератур. То есть новых для меня слов она просто так не употребляла бы.

 

Ее Kaczogród (в моем вольном переводе Качоград), с фамилией Ярослава Качиньского и недвусмысленно указывает не на какой-то отдельно взятый город, а на всю страну.

 

Другое эхо – это, конечно, хрестоматийный польский Ciemnogród (Темноград) – полемическое определение польскости вузькотрадиційної, архаично-консервативной, назадницької. Раньше я ошибочно считал, что это слово ввел один из крупнейших польских поэтов прошлого столетия Константы Ільдефонс Ґалчинський. Именно ему принадлежит стихотворный памфлет «Хризостома Бульвеція путешествие к Темнограда» (1953).

 

На самом деле оказывается, что Ciemnogród имеет значительно более давнюю историю. Как и значительно аристократичніше авторство. Потому что автора звали Станислав Костка-Потоцкий, и в 1820 году он издал сатирический роман в четырех томах «Путешествие к Темнограда», в котором он, убежденный сторонник Просвещения (ныне сказали бы, европейских ценностей), разбивал вдребезги национальную польскую зацофаність как такую, которая и привела к розбірів и потери государственности.

 

Ґалчинський, следовательно, не мной изобретенное, а цитировал и тем самым вдохновлял новой жизнью старый символ. А моя знакомая польская филолог идет дальше согласно нынешних общественно-политических обстоятельств своей страны: Качоград как скрещение политики Качиньского с традиционным Темноградом.

 

Я понимаю, что оставить без внимания ее «искренние поздравления с Качограду» не выпадает. Это же в какой-то степени крик души. Поэтому в завершение своего письма в ответ пишу: «Качограду не дайтеся». Этого мало, я согласен. Но я вообще не мастер потішань – особенно, когда и сам испытываю все плотнее сгущение тьмы.

 

Тогда она пишет снова: «Не знаю, дастся не даться. Демократия – все-таки меч обоюдоострый». На что я ей: «Это правда. Но не только демократия во всем виновата». После этого я ставлю смайл, чтобы она не подумала, будто я думаю о демократии плохо.

 

Это побуждает ее писать подробнее: «Нет, ну что ты! Я никогда в жизни не отреклась бы демократии. Вот только мучительный парадокс – люди боролись за демократию, то есть за то, чтобы другие люди демократически выбрали им тирана. Польшу разрушают в таком темпе, что кондрашка меня трафляє. Если бы это еще не было общемировым трендом, какое такое полное одурения, то я бы имела больше надежды. Поэтому я и не удивляюсь, что ваш президент ездит в Германию – у нас уже вообще не с кем говорить. Германия вообще, наверное, последняя нормальная страна в этой части мира. Этим оптимистичным акцентом и закончу». После этого она так же ставит смайл.

 

Но оптимизм в нынешних временах так и хочется взвешивать. Такие уж времена, что любой оптимизм напоминает скорее слепое самоуспокоения страуса. Поэтому и я не даю ей (а заодно и себе) успокоиться. На ее «последнюю нормальную страну» отвечаю: «Еще немного – и она тоже перестанет быть нормальной. А тогда уже немцы себе оторвутся на полную, как только они умеют, – и за все десятилетия сразу». Здесь я ставлю много-премного смайлов, чтобы это, не дай Бог, не сбылось. Будем считать, что это я так шучу. Шутить – последнее, что делает нас в сознании. Шутить – наш гражданский долг.

 

На утро я нахожу в ящике письмо от знакомой немецкой поэтессы. Она пишет, что увидела меня в документальном фильме про Анну Арендт и имеет кое-что сказать. «Анна Арендт, – пишет она, – родилась в соседнем с моим доме. Там, где теперь диван и телевизор, был ранее уголок двора, в котором она играла ребенком. В переходе до того дома есть графити с ее портретом и надпись: “Никто не имеет права на покорность”. Позавчера мой сын отказался быть покорным во время демонстрации против AfD и Pegida, где полицист скрутил его так, что едва не вывихнул левый сустав. Поліцистові это приносило удовольствие, говорит мой сын. В физическом смысле ничего страшного, мой сын играет в футбольной команде, ему не привыкать. Плохо только то, как в истории все повторяется – например, все эти нехорошие игры власти с безвластием. Из твоих строк я прочитываю, что ты настроен не слишком оптимистично. Я также не слишком, но все-таки еще сохраняю последние крохи».

 

Я пока ничего ей не ответил. И я точно не буду писать о свои понурые шутки, только что высланы другой адресатці. То есть о том, как быстро они перестают быть шутками. Я оставляю шанс ее последним крошкам. А заодно и своим.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика