Новостная лента

Выжить значит победить

13.04.2016

 

Эта лекция, которая состоялась в марте в Музее-мемориале «Тюрьма на Лонцкого» – часть более широкого исследования о повседневной жизни украинских женщин-политзаключенных в Гулаге. Рассказ Оксаны Кись, украинской исследовательницы, історикині и антропологині, главы Украинской Ассоциации Исследователей Женской Истории, была сфокусирована на женских стратегиях выживания и способах сохранения ключевых социальных идентичностей (гендерной, национальной, религиозной) в условиях критического ограничения прав и ресурсов. К Международному дню памяти узников нацистских концлагерей публикуем конспект этой лекции – держа в уме, что после освобождения союзниками 11 апреля 1945 года Бухенвальд перешел под юрисдикцию СССР, и был приобщен к системе лагерей НКВД, в которой действовал еще до 1950 года.

 

Женщины-политзаключенные на работе в рудниках. Фото: tyzhden.ua

 

Почему именно этот временной период?

 

ГУЛАГ (главное управление исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест выселения) был основан по личному приказу Сталина в 1929 году, однако о довоенный период я не говорю, прежде всего, через небольшое количество воспоминаний, которые являются основным источником для исследования, а также потому, что в послевоенные, 40-е годы, изменилось демографическое лицо Гулага. Если в довоенное время осужденных по политическим обвинениям было меньше 20%, то в послевоенное время доля политических заключенных значительно увеличилось; также увеличилось и количество украинцев (в довоенные годы – в пределах 14%, послевоенные – 20%), которые были второй этнической группой после русских; в то же время возросло количество женщин-заключенных Гулага.

 

Задача Гулага

 

Главной задачей Гулага, этой репрессивной институты, было исправление заключенного. Их личности имели понести полной дезинтеграции, их идентичности должны быть нивелированы, система взглядов и убеждений – уничтожена с целью превращения в человеческую массу, из которой можно было бы моделировать советского человека. Если они не предоставлялись к перевоспитанию, их ждала смерть.

 

Инструменты применялись самые разнообразные. Первый и основной – это контроль над основными жизненными потребностями заключенных: их жилище, питание, труд были строго регламентированы; режим дня был организован таким образом, чтобы человек думал только о базовые проблемы, физиологические и безопасности, в то время, как все остальные его потребности (согласно пирамиде потребностей Маслоу) были отодвинуты на второй план. Основное – нивелировать личность; чтобы другого мнения, чем «выжить», не оставалось.

 

Жилье: бараки

 

Что означало жизнь в бараке? Это несколько сотен женщин в одном помещении на двух-/трехуровневых нарах. И хотя по нормам Гулага каждому узнику предстояло 2 м. кв. жилой площади, на практике в большинстве лагерей средняя цифра составляла 1,8 м. кв на человека, а во многих лагерях только 1, 1 м. кв. Соответственно, количество человек на м. кв была абсолютно неприемлемой.

 

Бараки не отапливались, не вентилировались, не освещались, постоянно царил ужасный запах и шум, докучали блощиці, вши, грызуны и тому подобное. А ночью регулярно происходили обыски («шмоны»), которые не только не позволяли отдохнуть, а еще и унижали достоинство человека. Это были условия, которые никак не напоминали ни обычную городскую квартиру, ни сельский дом.

 

Освоение чужого пространства

 

В таких условиях женщины пытались упорядочить этот единственный приют, который они имели, освоить его, превратить то, что у них было, на подобие дома.

Важно акцентировать, как женщины использовали свои гендерно обусловленные знания, навыки, практики и представление (кто такая хозяйка и как она должна вести себя со своим жильем), чтобы одомашнить этот совершенно чужой и враждебный пространство, чтобы проводить что-то похожее на нормальную жизнь. Хотя говорить о нормальности в таких условиях – сложно, или вообще невозможно.

 

Труд

 

Очевидно, нормы советского трудового законодательства не распространялась на заключенных, тем более на политзаключенных, значительная часть которых находилась в условиях каторги. Поэтому труд женщин-политзаключенных использовали на всех видах работ, включая работу на шахтах, где добывали свинец, на каменоломнях, на строительстве в условиях вечной мерзлоты, на лесоповале, безоглядно физиологических возможностей или умений.

 

20 часовой рабочий день, в лучшем случае – 2 выходных в месяц, работа в несколько смен, ночные смены, при любых погодных условиях (решение принималось руководством лагеря), очень часто работать нужно было при — 50ºс. Такая изнурительная работа обрекала их на постепенную смерть от истощения, или от увечья.

 

В своих воспоминаниях женщины пишут, что работа была очень часто еще и бессмысленной. Они делали работу, которая теряла смысл в момент, когда была сделана. Себестоимость товаров, изготовленных в лагерях, была намного выше, чем на обычных предприятиях. Собственно, целью было не производство, а ломка личности узника.

 

Лагерное сестринство: женская солидарность

 

Женщины старались поддержать друг друга не только физически, разделяя пайки или посылки, которые изредка могли получили из дома, но и психологически. Такая моральная поддержка часто играла главную роль – когда уныние, отчаяние, депрессия достигали края. В воспоминаниях женщин, арестованных молодыми девушками и очень часто причастными к национально-освободительных соревнований, за что получали 10, 15, 20 лет лагерей, находим свидетельства о самоубийствах. Впереди они видели безысходность и отчаяние, безнадежность и обреченность на медленную смерть в муках, без всякой перспективы освобождения.

 

Именно в такие кульминационные моменты слово утешения и поддержки становилось ключевым и поворотным моментом, чтобы принять решение в пользу жизни. Сообщество женщин, которое сформировалось в Гулаге – это своеобразное сестричество, которое осталось на вся жизнь и продолжалось десятилетиями после увольнения. Женщины очень часто испытывали больше родства со своими сестры, чем с кровными родственниками, которые не разделяли с ними такого опыта страдания и выживания.

 

Питание: голод и истощение

 

В системе Гулага существовали регламенты и нормы по питанию: рацион в середине 40-х годов составлял 2800 Ккал. Надо понимать, что при таких условиях труда и отдыха – это довольно немного. Также заметим: это стандартная норма, от которой отсчитывали пайки соответственно тому, как человек выполнял норму выработки. А поскольку нормы выработки были завышены, паек каждый раз уменьшался. Так образовалось замкнутый круг, которое приводило невольников к смерти.

 

Практически во всех воспоминаниях невольниц Гулага голод – это самый большой страх. Он приводил к деморализации и потере человечности. Второй страх – это холод, который постоянно донимал узникам: бараки не отапливались, возможности высушить одежду не было – спали в сыром. Часто в воспоминаниях возникает рефрен: на утро волосы приморозило к стене барака… В таких условиях приходилось жить.

 

Национальная солидарность

 

«Все украинцы держались вместе, это сил придавало. Не забывали своих обычаев, чувствовали себя частичкой родины» (Лариса Задорожан)

 

«Нас было тысячи таких, как я. И то, что мы были вместе, много нас, то мы сохранили свое достоинство. Даже начальство лагеря недоумевало, что мы все придерживаемся одной религии, обычая…» (Мария Яковишин)

 

По мнению ученых, солидарность в таких условиях – это единственная возможность выжить. Одним из видов солидарности есть национальная солидарность, поэтому заключенные группировались по этнической принадлежности. Украинцы были заметной группой, поскольку их было достаточно много, по сравнению с поляками или прибалтійцями, и уровень взаимопомощи и поддержки был очень высоким. Принадлежать к такой группе значило очень много, ведь в одиночку выживать было практически невозможно.

 

Об эту солидарность говорят также представительницы других народов. В частности, немка Валли Шліс, которая находилась с украинками в Гулаге, и после увольнения написала пространного письмо, где описала, что происходит за колючей проволокой.

 

«Мне кажется, что их национальные чувства не гасли, а кріпнули. Эта их сила притягивала и нас» (Валли Шліс)

 

Преодоление изоляции: связь с домом.

 

Одним из инструментов разрушения личности узника была изоляция от общества, с которого человека было вырвано, и ограничение связей с внешним миром. Заключенные, особенно политические, которые были на каторге, очень часто были лишены права на переписку. Обычные политзаключенные имели право писать письма дважды в год. Также было полнейшее ограничения в отношении СМИ – даже обычное советское радио, которое сообщало однотипный вид информации, было недоступно. Людей удерживали в полной информационной изоляции: жизнь двигалось по кругу, и все это вело к потере чувства реальности, безразличия к себе и миру.

 

«Трудно рассказать, что чувствует человек, который уже десять лет в заключении (…). Человек становится равнодушным ко всему, дичает. Единственным утешением и мостиком между нами и родными были письма».

 

«И больше всего девушкам хотелось узнать что-то о родных, о близких, свое село или город». Анна Позняк-Скрип’юк

 

Заключенные пытались разорвать этот круг, искали взаимодействия и контактов. Существовали различные способы коммуникации между мужчинами и женщинами из разных частей лагеря: в частности, перебрасывание записок или прятанье их на местах работы, где мужчины и женщины находились в разные смены, и в санитарных отделениях, где в определенное время находился каждый из узников. Так происходили попытки созидания, или скорее – воспроизведения, сообщества.

 

Структурирование времени: христианские праздники

 

Еще один способ уничтожения личности – это потерять ее во времени. Заключенные не только не имели возможности получать и распространять информацию, они не знали, какой сегодня день. Украинки-рабы старались структурировать время: предоставляя другого, незаурядной смысла воскресенья, готовясь к праздникам, что помогало придать смысла.

 

Готовясь к Пасхе, Рождеству они посвящали все свое время и ресурсы, чтобы как можно полнее воспроизвести этот ритуал. Это была попытка свое время и быт заключить в том, что они считали нормальной жизнью. Сохранить хотя бы оболочку. Практически еженедельно женщины совместно молились, даже пытаясь воссоздать совместную литургию: женщины брали на себя роли священника, дьяка, таким образом реконструируя обряд.

 

Как бы парадоксально это не звучало, но именно в таких условиях, когда женщины были лишены всех своих прав, они получили опыт эмансипации. Других, обычных, мирных условиях, они не могли бы проводить Службу. И в то время, когда они находились на грани выживания, получивших этот уникальный опыт.

 

Женщины, которые описывают себя как священника, вспоминают об этом с огромной гордостью и ответственностью. В этой позиции они имели не только воссоздать Службу Божью, а также сказать проповедь, которая должна была поддержать, вдохновить, побудить думать о будущем. Они чувствовали миссию поддерживать других.

 

Оставаться женщиной: (не) женский вид

 

Общераспространенного способ во всех концентрационных лагерях (нацистский опыт здесь подобный), когда узника пытались превратить человека с именем и фамилией, с определенным набором социальных идентичностей, на человеческую единицу. Это обезличивание происходило через лишение имени: узники получали номера, по которым к ним обращались, под которыми они фигурировали.

 

Даже в этих условиях гендерная идентичность оставалась очень значимой. Оставалось желание быть женщиной, выглядеть как женщина. В воспоминаниях рабы делятся воспоминаниями, как они пытались приспособить этот мужской, безразмерный, бесцветный одежду, перекроить, подшить, украсить вышивкой, плетеными комірчиками, деталями, которые бы могли напомнить о женственности.

 

Такое обращение к женственности служило здесь не ограничивающим фактором, а тем, что спасало их, помогало не превратиться в животных, которые думают только о выживании. Женщины оставались женщинами и за тем, что они делали. Значимыми практиками были вышивание и пение – что, кстати, конечно, было запретным.

 

Женщины вышивали платочки, которые служили знаком доверия. Это был способ обозначить сообщество. А пение выполнял консолидирующую функцию – ведь пели все вместе. Также давал возможность оторваться от той ужасной реальности: окунуться в прошлое, помечтать о будущем.

 

«Молодость брала свое. Хотелось петь, хотелось вырваться из тех стен. В соседней камере сидело восемнадцать наших ребят. В стене сделалась большая шпара… Они давали концерты под нашей стеной, а мы в свою очередь пели свои песни… Пели вполголоса, но получалось очень красиво». Стефания Коваль-Надорожняк

 

Украинская вышивка и украинская песня – это, безусловно, способ манифестировать свою украинскость. И это чисто женский способ.

 

Творчество как спасение: поэзия

 

Способ избавиться от негативных эмоций и переживания – это написание стихов. Конечно, эта практика также была строго запрещена.

 

«Стихи не сохранились – это были именные подарки, прочитанные вслух или записанные на отрывке дефицитного бумаги, или вслед уничтожался, или в очередном “шмоне” изымался нашим присмотром. За них наказывали. Безымянные народные поэтессы Анны, Насти, Стефы, Нины, Богданы – имя им легион – отозвались своими стихами из сталинской неволи…». Оксана Мешко

 

Стихи чаще всего сохранялись в памяти. Очень часто в воспоминаниях женщины цитируют чужие стихи. Это было частью их повседневной практики. Они дарили друг другу стихи, не имея возможности презентовать что-то другое. Конечно, эти тексты не являются образцами высокой поэзии, но в стихах они могли мечтать, лететь к родине.

 

***

 

Все эти мелкие, но массовые практики нарушения режима были формами сопротивления. Это была борьба за сохранение основных моментов идентичности: остаться женщиной, украинкой, человеком. Их пытались уничтожить, а они пытались оставаться теми, кем были.

 

Это изложение – попытка посмотреть на украинское прошлое не сквозь призму виктимности, а с точки зрения действия и противодействия: как даже в наихудших обстоятельствах женщины находили способ борьбы. Конечно, не все они выжили, не все триумфально преодолели систему. Но те, которые выжили и делятся воспоминаниями, не проиграли. Они чувствуют себя теми, кто победил.

 

«Я решила выжить… (…). Мне необходимо было сохранить тело и душу…(…). Умереть означало исчезнуть, никогда не сказав последнего слова… (…). Единственно возможным способом политического протеста было выжить». Надежда Суровцева

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика