Новостная лента

У нее осталась одна рука, правая

24.12.2015

 

Пер Улоф Енквіст. Книга о Бланш и Мари / Перевела София Волковецька. Л.: Издательство Строго Льва, 2016. 224 с.

 

Художественный вымысел всегда имеет цель, всякое придуманном – целенаправленное. Художественная правда такой способности не имеет. Когда выдумку смешивают в равных пропорциях с фактом – ни одно из них не станет правдой. Потому что факта это не по силам, а выдумке того не надо. В кино такой подход называют мокюментари, а в современной прозе такой подход можно назвать по-разному. Например, «Книга о Бланш и Мари» (Boken om Blanche och Marie, 2004) Пера Улова Енквіста.

 

Профессор Шарко демонстрирует гипноз на истеричной пациентке в госпитале Сальпетриер. 1887, Андре Бруйє.

 

Восемнадцатилетняя Бланш Виттман попадает в госпиталь Сальпетриер, где ей диагностировали истерию. Продолжается 1878 год – и этот диагноз в тренде. Бланш берется лечить лучший из тех, кто на истерии разбирается – Жан-Мартен Шарко. Юная женщина быстро становится любимой пациенткой метра. Бланш недолго конкурирует с другой популярной истеричкой – малолетней Жанной Авриль; эта из госпиталя уйдет, и станет известной танцовщицей в Мулен Руже и моделью Тулуз-Лотрека. С тех пор только больное тело Бланш используют на публичных демонстрациях «точек истерии» – то есть тех зон на теле, на которые можно воздействовать физически, и так вызвать или гамувати припадки. Шарко и Бланш влюбленные, но вплоть до последнего дня врача любовниками стать не свободны. А вот сразу после смерти Шарко в 1893-м Бланш исцеляется. Она провела в клинике шестнадцать лет.

 

С 1897-го женщина является помощницей овдовевшей Мари Складовской-Кюри. Кюри проводит эксперименты с радием, переживает бурный роман с женатым коллегой. Бланш отравляется радием, и из-за опухоли ей постепенно ампутируют обе ноги и одну руку. Кюри заботится о «торс», а Бланш пишет книгу. В это время (1911 год) начинается скандал: сообщество узнает о романе Мари и давит, чтобы та отказалась от второй Нобелевской премии присужденной уже только ей, а не Пьеру и Мари, как первая. Бланш поддерживает подругу. 1913-го Бланш умирает.

 

По себе она оставляет три записные книжки – желтую, черную и красную книги. Кстати, эти блокноты некрашеные, и названия, так вот, условные. Это – ее попытка исследовать любовь. На обложку вынесено мотто «Amor Omnia Vincit», и обозначено структурное момент: «Книга вопросов». Там на самом деле только вопрос. Например, «Какого цвета была твоя первая платье?» и «Почему?», и короткие ответы, часто с вопросами никак не связанные. Отличная форма перед-структурирование прожитого опыта – нацеленного исключительно на то, чтобы насладиться пред-чутьем: когда про меня расскажут историю.

 

Так и происходит, потому что «когда отходишь, то в каком-то смысле и оставляешь историю, и начинаешь ее». Эти записные книжки попадают в рассказчика где-то в 1930-х, небось. Он за ними реконструирует историю Бланш.

 

Он пишет не о себе. Не совсем о себе. Но при этом всегда есть мемуарист. (Я про риторику сейчас говорю; заставляет вспомнить французский «новый роман» – «Бланш и Мари» на самом деле смахивает на биографическую прозу Маргарет Дюрас; кажется, не случайно). Известная исследовательница психологической прозы заметила: чем талантливее мемуарист, тем больше и лучше он врет; и это лишь отчасти шутка. Так вот, Енквіст очень талантливый. Это его фирменный знак – взять достоверный биографический факт из жизни известного человека и прирастить к нему что-то новое, фікційне по сути: «Рассказ отстраненная, діловита и правильная, пока не надламывается голос». Таким образом он в конце прошлого века едва ли не в одиночку «перекроил» шведскую прозу, которая всегда была склонна к натуралистических и реалистических описаний – настолько детальных, что аж метафорических.

 

Выдумки же Енквіста выглядят более правдоподобными, чем то, что произошло на самом деле. Это не историческая проза, это не байопик – зато такое масштабное интеллектуальное исследование биографической реальности. Когда фантазии о нашей жизни становятся более убедительными, чем сама жизнь. Вас удивит, если скажу, что Енквіст искренне увлекается психоанализом, и часто его сюжеты (не только «Бланш и Мари») движутся от определенного факта истории психиатрии? – Вряд ли.

 

Хотя почему это я развожусь про реальные факты? Енквіст ссылается на факты не реальные, а задокументированы. То есть сугубо на текст – именно такой, который и творит. И что здесь будет править за правду? Читаем «Бланш и Мари»: «Документы всегда пишут те, что умеют писать, а также победители. Кроме того, желательно, чтобы написанное сохранилось, иначе – только молчание. Однако, это не вся правда». Реальных сведений о Бланш маловато – есть женщина в трансе, изображенная на картине Пьера-Андре Бруйє «Лекция в госпитале Сальпетриер». Однако, это не вся правда. Большая часть текста в «Бланш и Мари» закурсивлена. Это на словах цитаты. Иногда – реальные цитаты из мемуаров Сары Бернар, например. Некоторые «курсиви» на реальные даже не сбрасываются, как последняя часть книги, что является сплошным переводом несуществующих записных книжек Бланш.

 

За этими «курсивами» – двойную смысловую нагрузку. С одной стороны, Енквіст, который дает прямо высказываться своему персонажу, сам – как рассказчик – отказывается от функции «судьи» и претендует исключительно на роль «свидетеля». С другой стороны, его роман в такой способ оказывается в неопределенном промежутке между «документом» и «вымыслом». Итак, роли и автора, и читателя прямо связаны с контекстом, а не текстом. Чтобы мы поверили в сказанное Бланш, рядом с ней должен быть Мари Кюри, которая переживает известные фрагменты своей биографии (в «реальности» которых сомнений-то не будет). То, что Бланш помогла умереть Шарко (сама она говорит: «убила») станет фактом, если перед тем подробно «расписать» скандал со второй Нобелевкой для Кюри, и представить достоверные и абсолютно неважные для сюжета с убийством сведения из жизни самого Шарко. «Маленькая» правда таким образом легитимизирует «большую» ложь.

 

Если мы берем биографию известного человека и делаем с ней то, что нам вздумается, то должны быть готовы, что нам забросят эпатаж, профанацию и дешевые спецэффекты. Не сказать бы, что Енквіст не ходит по краю. Сделать из любви символ, а какую-то вещь сделать однозначным символом лобовые – то уже сфера или высокой трагедии (а это не она), или китча. Любовь как радий – променить, сияет и мерцает, ее надо найти совместными усилиями, и она убивает – «чтобы таким образом создать целебный образ природы любви, которую она сравнивает с излучением радия и истерией»… Понятно, о чем я? Но когда китч автором осознанный, он становится чем-то значительно интереснее. В случае Енквіста – драмой безрезультатным столкновением правды и лжи.

 

Вульгарную аналогию «любовь-радуйся» Енквіст поднимает еще одной историей (кроме историй Бланш и Мари), превращая, собственно, на мелодраму драму. Начало ХХ века. – истеричка-ампутантка и женщина-физик являются показательными аномалиями. Но к ним еще присоединится цирковая человек-чудовище, окончательно превратив «Бланш и Мари» на паноптикум. Все просто и логично: если здесь не останется «нормальных», то не будет назвать «противоестественным». Итак, Паскуаль и Мария. Мексиканец с двумя головами: одна – мужская, вторая – женская. Они любили друг друга. Женщина страшно ревновала мужа, и когда такое случалось, она пела. Голосовых связок женская голова не имела, поэтому слышать ее мог только человек внутри своей головы. Этот звук его доводил до бешенства. Между смертью Паскуаля и Марии прошло несколько минут: «Восемь минут она была одна». Восемь минут одиночества – это атомный номер радия «88». Одиночество двух намертво сшитых между собой чудовищ: Паскаль-Мари, Бланш-Мари. Монстры, способные любить любовью, на которой разбираются только искалеченные – эта тема является одним из рефренов «Бланш и Мари». Зрелищно, по крайней мере.

 

Истерическое тело – это всегда спектакль: ее разыгрывает сам истерик, и сам себя режисерує. Даже больше – он сам себе зритель, других может не быть. Рассказчик «Бланш и Мари» добровольно соглашается быть зрителем, но быстро устает от этой роли. Среди историй признанных истеричек Бланш и Жанны Енквіст вспомнит историю из своего предвоенного детства (может быть, такую же «правдивую», как и его измышления о Бланш). Говорит: накануне войны, предвидя продовольственный кризис, шведов-горожан поощряли разводить кроликов. Животные жили в клетках, обильно плодились. Заинтересованные дети внимательно наблюдали брачные игры кроликов. Впоследствии это стало любимой игрой детей – они имитировали кроличьи совокупления. Это превращало ребятишек, и его самого среди них, – говорит рассказчик, – на маленьких извращенцев.

 

Здесь в Еквіста предстает такой себе шутку нецелевого использования. Речь идет о противопоставлении истерика и извращенца. (Это понятие из психологии, я не имею намерений обидеть любимого шведского прозаика). Те двое говорят всегда по-разному и уникально. Если поверить молодому Фройду (таком, как он фигурирует в книге Енквіста), извращенец расскажет свою историю как систему повторов и калек, «все время на одном месте» – он не способен продвинуться к финалу. Повторы истерика – тоже многочисленны – имеют цель создать систему зеркал, которая отсрочит финал, которого никак не избежать. В конце концов, если я сам режиссирую и рассказываю свою историю, то я уже точно знаю, чем она закончится. Дневники Бланш – сплошные повторы: каждый разговор с Мари будет воссоздана три-четыре раза, каждая сцена, кроме сцен смерти, повторена минимум дважды, сплошные рефрены: «Любовь невозможно объяснить. И кем мы были бы, если бы не пытались?». Эти повторения подхватывает и воспроизводит тот, кто ее дневники читает – рассказчик. Он таким образом имитирует ее язык, и не скрывает, что это имитация.

 

Вот, скажем, его история про испорченную кроликами «извращенную малышей» нужна, чтобы понять, почему Жанну в госпитале прозвали Кроликом. Кстати, ничего его воспоминание не объяснит. Прозвище Жанны связано с тем, что у нее дергался кончик носа – неврологический симптом. Невероятно элегантно сделано с позиции техники: рассказать об истерии языке извращения. Но интереснее зато, что эта байка отвлечет нас от главного наблюдения (отдаляя «финал»): части тела живут автономным неконтролируемым жизнью, так же неконтролируемо и отмирают. Не только кончик носа Жанны, но и ампутированные конечности Бланш, обезображенные руки Мари, сердце Шарко.

 

Радуйся – любовь, а смерть – то ампутация. Еще одна из центральных поэтических аналогий в романе, уже менее китчевое. И она формулирует еще один вопрос «Бланш и Мари»: женщина-в-истории – автоматически жертва?

 

Скорее, речь идет о готовности человека признать себя жертвой, культурно подкрепленную готовность. Когда на открытом приеме в госпитале Бланш сказали, что она «сияет». Радуйся – это «луч» буквально. Немного неожиданно, что в конце концов для Бланш любовь (как единственная по сути взаимодействие между людьми) – это обмен тьмой. В конце концов, при таком подходе женщина начала ХХ века. становится идеальным объектом исследования: свою «темноту» наружу она направить легитимно неспособна. Итак, выходов пока два. Эмоции прорвутся самостоятельно – и получим истерию. Эмоции так и останутся внутри; невостребованная, эта любовь в такой способ превратится в саморуйнацію. Такую наглядную – в случае ампутантки Бланш, такую же явную – как искаженные руки Мари. Обе они «принимают участие в проведении экспериментов над собой». Вот, например, когда отторгнута сообществом Кюри, принимает прежде всего решение о перезахоронении мужа. Там так складывалось: умер Пьер, потом его отец, их гробы стоят один на одни, так вот, Мари рядом с мужчиной не будет лежать. Тогда она меняет покойников местами, и будет похоронена рядом с умершим мужем. (Вспоминаю, что Кюри похоронена в результате в Пантеоне).

 

Эта история – о ненависти к успешным женщинам. Мари жалуется Бланш: сильных женщин не любят, потому что они полны жизнью, поэтому все путают жизнь со смертью. Немножко беспорядочно? Но на то и любовь: «Этого нельзя понять, – прошептала ей на ухо Бланш, – любовь не для того, чтобы ее понимали». Впрочем, другой любви не бывает и между женщинами. И я говорю не только про женское соперничество Жанны и Бланш за внимание Шарко, но и об отношениях Мари и Бланш. Женская дружба здесь, с одной стороны, не лишена ощутимых ноток , а с другой, она предстает исключительно в пределах «истерической запрета» на гомоеротизм. Это такой же обмен тьмой.

 

Шарко в Енквіста признает свои эксперименты неудачными. Зато подражатели Шарко, которых так или иначе романист вспомнит, говорят: есть женщины, которые воспринимают свою внутреннюю нереализованность, и они только и являются женщинами. И есть «ложная женщина» – это социальная успешная сильная личность женского пола, которая отвергает предписания извне, как ей себя вести, кого ей любить и тому подобное. Интересно в этом, что именно «фальшивая женщина» поддерживает иллюзию о существовании «настоящей женщины». Настоящий же сопротивление системе может дать только истеричка. Нобелівок таким, как известно, не дают. Так, история Бланш без истории Мари просто не может существовать. Это на самом деле «Книга о Бланш и Мари».

 

Мне нравится добачати в единой концовке Бланш – правой руке – не только оптимальное средство для письма, но и указание на Путь Правой Руки. В конце концов, в книжке то там, то здесь всплывает имя Месмера (так Енквіст еще и здоровается со своим самым известным произведением, написанным о гипнотизера). И Шарко был не далек от того, чтобы интересоваться эзотерикой. Да и припадки Бланш воспроизводят мистический экстаз Святой Терезы. Согласно эзотерики, Путь Правой Руки предполагает следование строгим правилам, нарушение которых жестко карается. Это направление догм и табу. Он дает уверенность, что существует универсальный критерий, с помощью которого можно оценить любой человеческий поступок. Такой вот, как любовь, которая побеждает все. – «С этим надо смириться. Любовь все побеждает – как рабочая гипотеза или глубокая болевая точка».

 

История Бланш и Мари – чрезвычайно анахроничная. Она стыдная, как бывает неприличным сентиментальное. Она назойливая, как бывает навязчивым несвоевременное. «История есть у всех, и о немногих написано». Бланш повезло быть одной из немногих – ее историю написали. Пусть бы то и была сплошная выдумка, которая может стать фактом, но никогда не будет правдой. И это – к лучшему.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика