Новостная лента

За всех скажу, за всех переболею

17.04.2016

 

Павел Вольвач. Сны неофита. Львов: Издательство Старого Льва, 2017. 288 с.

 

Разговор о «Сны неофита» Павла Вольвача можно начать с упоминания Борхесової новеллы «Книга песка». Там знаки на полях книги вроде бы и повторялись по определенной системе, но (поскольку потрактуванню не предоставлялись) оставались таинственно-непонятными. От того и книжка казалась еще умнее, хоть и нечитаемым. В конце концов, это как раз чем-то и напоминает структуру сновидений, вынесенных в заголовок романа Вольвача.

 

А можно засоціювати с саркастической шуткой Косынки: «Несчастная страна – десять миллионов поэтов». И здесь уже будет перекличка с «неофитом» из названия, поскольку тот «начинающий» в Вольвача – в частности, и начинающий поэт. Главное, что текст в такой способ все равно попадает в знаковый контекст: как не Борхес, то Косынка. Не все же «Снам неофита» сами себя «канонизировать» – благодаря глубоко выстраданным соображениями о Миссии Художника в толпе обывателей введено.

 

 

Сюжетно и тематически «Сны неофита» Вольвача связанные с его (по-хорошему откровенной) «Клясою», но сравнивать новое произведение с давнишним будет явно не в пользу «Снов». Поэтому попробуем почитать «свеженький» роман в «автономном режиме».

 

Запорожье конца 1990-х. Старт – 1996, указание: год как ввели гривну. Финиш – 1999, намек: «это же, любимый, последний год века и тысячелетия, между прочим». Где-то в середине произведения, правда, вынырнет 2006-й (в актуальном художественном времени упомянутый скандал с антисемитскими высказываниями Мела Гибсона); с какой целью предусмотрели здесь будущее – не ясно. Между тем всем: Павел – начинающий поэт, тв-начинающий журналист, муж-и-отец-начинающий, сознательный патриот, который страдает среди «украинцев начинающих». Были такие социальные слои в 1990-х, их быстро сменили «профессиональные украинцы», в который в конце концов Павел и принадлежит. «Сны неофита» – как раз история таких вот эволюционных движений в отдельно взятом Запорожье. (Биографических совпадений автора и героя немало, следовательно, чтобы не было вопросов: в дальнейшем Вольвач – автор романа, Павел – герой).

 

Юноша работает в магазине автозапчастей, который «держит» на рынке друг его проблемного детства. Бандитские 90-е сказываются. И Павел ескапує в творчестве – пишет стихи. С теми стихами приходит к литературного клуба при местном отделении СП. Там встречает человека, который имеет все задатки стать его наставником – поэта-неудачника Константина Гулия. Они много и поверхностно говорят о литературе, сильно конкурируют с искусным окружением и между собой – пока их взаимодействие не переходит в открытую вражду «гения» и «преступника» (кто сейчас кем – вопрос). Но перед тем Гулый забирает Павла с рынка и устраивает новинарем в местную телекомпанию. Этот карьерный старт позволяет молодому человеку найти престижную работу в Киеве и поехать с Запорожья, где остается его любимая женщина с ребенком.

 

Сюжетно скупой роман Вольвача определяет такая себе спор жанров – производственный роман vs романтическая биография поэта. Правда, обе версии (и «романтическая», и «производственная») воспринимаются по Вольвачем как пародии на соответствующие жанровые установки – и то, кажется, против воли автора.

 

Первое требование производственного романа – человек-который-сделал-себя, а ему в этом сильно мешали. Карьера от торговца автозапчастями к сотрудника киевского радио «Свобода» вряд ли удивит нелогичностью, потому что вовремя «Киев запахнет сквозь синие огни». Запорожское ТВ – тоже очаг не уникальный, а значит и повествование о буднях репортера является скорее тривиальной: кто в какой стадии алкогольного опьянения выходит в эфир, кто и в каких размерах берет взятки от заказчиков и героев сюжета, кто «топит» конкурентов в популярных передачах на местном телевидении, кто на каком языке при этом прислуговується. Не сильно увлекательные байки, которые выигрышно используют риторику «трудового подвига». Разве что выглядит меткой сатирой и натуральным очерком в то же время сцена, когда находчивым журналистам директор колхоза дарит машину свежее битого подсолнечного масла, и те щедро распределяют ее между коллегами – по литру на руки. И вот тогда начинаются ссоры и скандалы, почему масло не такая, почему литр не такой, и куда смотрит профсоюз. Смешная короткая сатирическая сценка, которая должна засвидетельствовать ту «кашу с маслом», которая происходила в головах наших соотечественников в 90-х: в момент перехода от планового производства открытого рынка, когда эти принципиально разные основы мирно уживались в пределах одного сознания. Если это производственный роман, то это яловая работа.

 

В начале «Снов неофита» Павел снимает сюжет об ограблении и (как ему кажется) узнает виновника-преступника. Только в самом финале романа будет подтверждение: он на самом деле знает грабителя еще со своих «автозапчастиннних» времен. А значит, он стал свидетелем каких-то значительных сделок местной мафии. Он хороший репортер, а значит, подробно нам расскажет, кто и для кого те деньги похитил, и почему теперь (благодаря тем грубым деньгам) в Запорожье установилась «новая власть». Расскажет он нам, сядет в киевский поезд и поедет, а в эфир его родненького «ЗТ» пойдут ролики о прогрессивное сельскохозяйственное производство – так масло же надо и отрабатывать. В конце концов, «Поэту не стоит светиться на экране перед миллионами глаз. И еще как озвучувачу информационного официоза». Псевдодетективний сюжет с ограблением, который формально служит, чтобы показать нам: здесь начался кризис, который в дальнейшем будет руководить сюжетом. И вот-вот должен появиться журналист с высоким идеалами, который выведет уродов на чистую воду (и вспыхнут костры амбиций). Этот сюжет заканчивается ничем, значит – по аналогии – и кризис не предоставляется к решению. А значит, имеем не профессиональную кризис в основе сюжета, а экзистенциальное.

 

Для производственного романа герой, который идет с производства, отказывается от выполнения своих прямых трудовых обязанностей, означает конец сюжетного времени – поэтому тут все логично. Герой этого слоя «Снов неофиту» – не юноша перед моральным выбором, а его целесообразная и результативная деятельность. Которая, очевидно, высокой цели не имеет и общественно-полезного результата не приносит. Под вопросом, между тем, оказывается само понятие «работа». Для «Снов неофита» это очень честный вопрос. Потому что это роман не о людях, а именно о концепты и понятия.

 

Вторая половина 90-х. Когда обвалилась социально-идеологическая система, оказалось, что понятие «работа» не просто модифікувалося, на времени оно казалось потерянным. Мелкие и влиятельные бандиты в Вольвача четко противопоставлены Павлу и его поэтической тусовке, которые имели бы воплощать работу как способ реализации личности, и способ, в который творчески преобразуется окружающий мир. Но, в конце концов, как для первых, так и для вторых работа в «Снах неофита» оказывается исключительно средством выживания. В этом производственном романе по определению нет профессионалов (минимум: чтобы профессия совпадала с образованием, чтобы развитие личности зависел от результата труда) – все тут неофиты, крепко спят они или на секунду закрыли глаза. Поэтому в финале и совпадает разоблачения мафиозных разборок (разоблачение, которое ничто не изменит в ситуации, которая сложилась в городе) с отъездом из города Павла (побег, которая ничего не меняет). Уверена ли я, что ничего не меняет? – Да. На вокзале, перед тем, как сесть в поезд, Павел встречает своего антагониста. Что тот злодей делает на вокзале, не ясно и не важно. Главное, что они именно так встречаются. В решающий момент удачного побега, Павел наглядно видит свое «пассивное будущее».

 

Важно: производственный роман – перспективный по определению. То есть, направлен в будущее. Тут даже если будут флешбеки, то лишены ностальгування, разве что поучительно-мотивационные истории из прошлого (в «Снах нофіта» – именно такие). Перспективы здесь зато прозрачные: «Так даже лучше. Сейчас все их, а не их, то — впереди, горизонт надежд добавляет боли яве и воображению. Интересно, Дарья похоже чувствует?».

 

Дарья – это женщина Павла. Насколько бы это не казалось смешным, любовная история «Снов неофита» – так же часть производственного романа. Она обыгрывает еще один жанровый штамп: личная жизнь «передовика производства» должно быть неустроенным, ба – разрушенным, ведь не принадлежит смысловым полям «результативной работы». Он встречает Дарью в том магазинчике на рынке, они быстро начинают жить вместе (несмотря на измены Павла) и воспитывать ее ребенка, она занимается его стихами и поддерживает в разные способы «творческий настрой» бесценного гения. Он убеждает ее перейти на украинский язык. Кажется, это все. Дарья, напомню, в финале остается в Запорожье. А и действительно: интересно, что же она чувствует?

 

Один из телевизионщиков Вольвача пересказывает анекдот: «Американская делегация спрашивает у Васи-токаря: “А вы сможете работать, если выпьете стакан водки?”. — Смогу, говорит. — А два? — Смогу и два. — А если целую бутылку? — Ну сейчас же делаю – и ничего!». Старая байка, в которой мне (надеюсь, вслед за автором «Снов неофита») весит этот дуэт любопытства условных американцев и халатности условного советского пролетария. Если смотреть чисто на приключения понятие «работа», крах советского проекта в Вольвача мало отличается от кризиса протестантской этики труда, даже больше – это комплиментарные процессы: «Сейчас же делаю – и ничего!». А значит, перед нами снова наболевший вопрос о «наш третий путь», вопрос по большей части риторический. Чтобы не…

 

Все события «Снов неофита» происходят в тщательно продуманном и хорошо выписанном фоне – пролетарском Запорожье. Куда бы не шли герои, как бы ни меняли декорации их разговоров, обязательно вынырнет какой-то завод или упоминание о могущественном производство (завод Войкова, например, Днепрогэс здесь тоже ясно), мелькнет какой-то лозунг о достоинстве труда, нам покажут стадионы и спортплощадки, построенные для досуга рабочих, нас проведут спецлікарнями и спальными районами с домами молодых специалистов». (Если стоит роман Вольвача читать, то только ради этой содержательной урбанистики: Запорожье здесь соблазнительное и привлекательное, несмотря на явную «чернуху» промышленных украинских городов 90-х). Эти городские ландшафты и является ответом на вопрос о перспективности: небрежении заводы, как и утраченные смыслы «труда» в Вольвача – это такое себе будущее-в-прошлом. Побег против результативной работы «на местах»? Вопрос актуализирован. Ответ – неудовлетворительная.

 

«Неофит» – это маячок, что где-то рядом должен быть «епопт» (хотя бы «адепт» для начала). Противопоставление является единственным методом, который работает в романе Вольвача беспрекословно: в споре идеологических врагов озвучивается их полная идеологическая опять же тождество. Пара «герой–протагонист» выдающееся и для производственного романа, и для биографии поэта. В «Снах неофита» это самое очевидное: спор молодого украинского и зрелого советского поэтов. Павла и Гулия. Кстати, именно после их встречи Павел в романе начнет стабильно именоваться «неофитом». Неофит, который так и не стал адептом, и епопт, который так и остался неофитом. Конфликт этот, ясно, должен завершиться полной победой первого, ну потому что он лучше разбирается в литературе: он читал Бродского и Маланюка, а его читали Винграновский и Пашковский. Если вы побывали хотя бы на одном заседании провинциального Лето наблюдали обсуждения поэзии в тематических пабліках Вконтакте, то можно считать, что треть романа Вольвача вы уже прочитали. В плоских и в основном бессмысленных разговорах героев-антагонистов о поэзии, иллюстрированных их же стихами, все же решается основная относительно этого смыслового слоя вопрос: зачем человеку, который живет среди людей, заниматься чем-то, что другие не смогут до конца понять? Проще: продукт, который производит поэт, не будет своевременно и правильно зужитим, а портится зато очень быстро. То для чего это все? За Вольвачем: художник преодолевает не социальные, а внутренние границы. Павел, «парень из марґінесу» – из разряда «проклятых поэтов», по крайней мере, если за его позами внимательно следить. Выйти за собственные пределы – значит, заполнить внутреннюю пустоту. И то не в состоянии по определению, а процесс… Говорю же, производственный роман о поэте. (А как захочется прочитать «Сны неофита» как памфлет, и повідгадувати, кто есть кто здесь с літтусовок 90-х – есть чем поживиться).

 

Такая мелочь, по правде: Павел находит давнишний стих Гулого о Ленине. А тот при всяком удобном случае твердил, что никогда не поддавался соблазну воспевать официальных героев и тем повысить статус в системе. Мелочь, с одной стороны, максималистски, с другой – недооформленому мире Павла правит за большую ложь, что ведет к разрушению идеалов. Потому что это «следует» системной лжи – она ближе не к «скрытой», а до «разрушительного»: поскольку полностью потеряна реальность, которую эта Вольвачева «мелкая ложь» опровергает… кстати, тоже вариант определить Искусство.

 

Не такой, как все. Это рефрен журливої песенки о Павле: «Бальшинство мисліт не так, как ты, Паша! Относительно большинства Павел согласен». Языковой вопрос болит украиноязычном Павлу в русскоязычном Запорожье 90-х. Но не всякое наболевший вопрос он способен решать. Его речь – это травматический опыт: «В визивній отдельности, повязанном на языке, есть определенный драйв, но пусть». И он использует эту травму на правах эксклюзивного опыта: он не такой, как все, он переживает нечто, другим недоступное. И это делает его лучше других. Вот такие эти психологически понятные преимущества мінориті-сознания: «С большинством спорить трудно. Пойдите поспорьте с фактом их существования».

 

Герой влюблен в себя до умопомрачения, и его естественно раздражает мир, неспособный постичь его величие и полюбить его так же сильно. Не редкость в «поэтических» биографиях, чего уж там. Гротеск – это, кажется, единственный метод, который предоставляется в «биографии Поэта». Но интересный эффект в романе возникает, когда понимаешь: автор этой большой любви героя к себе явно не разделяет. «»Разве он не чувствует, он, живой, упрямый, изобретательный Гулый, требовательный Константин Григорьевич, не понимает, что это – потакание вкусам обывателя, причем старой формации, местами пошлет до мурашек?”. Павел заложил круг по комнате, взял книгу и снова задвинул». Типичная (от Гофмана, который ее преодолел, начиная) ловушка романов-становление о поэтах: рассуждая о «пошлость» языке «пошлости», сам становишься «пошлым». И здесь остается, авось, разве не чувствовать той пошлости: «как Будто ничего и не было. Только мак букв привычно разбегался сероватым бумагой». И при этом (чтобы до конца всех запутать, небось) Вольвач одалживает герою «Снов» свое имя, свои самые успешные стихи («Выдохнет слово, как дым через ноздри, / Непредвиденное, как кровоизлияние», в частности) и узнаваемые фрагменты собственной биографии (запорожское ТВ и киевская «Свобода»)… как-То так: Вольвач со «Снов» в себя влюблен, но невзаємно. Ба, ему даже неудобно за собственное внутренне-романне существования.

 

Есть в «Снах неофита» один психологически неловкое момент (а хотя бы один). Знакомый критик показывает стихи Павла Вінграновському, и тот дает на них стремительно-одобрительный отзыв: «“Он наш брат по крови… Я полюбил его. Он…”. “Спасибо, Поэт. Я вас тоже люблю”, – это мандрівець также говорит вслух, в темень и сюрчання сверчков». Высокая похвала. Но «гонор сдерживает неофита те слова переводить». Павел вполне согласится с подобной целостностью внутренней установки… и расскажет эту историю с отзывом Винграновского дважды. Это не тщеславие, как на него не походило бы. С одной стороны, эта байка свидетельствует о естественные поиски «неофитом» своего «магистра». И то поиски бесполезны. Ибо, с другой стороны, именно такой подход, которого придерживается Павел, делает из людей, которые его окружают, постоянное «среда выживания». А значит, его Поэтическая Миссия питается ощущением: я включен в определенную природную общность, которая живет своими кризисными законами, но они не похожи на законы человеческого сосуществования. Функцию «среды обитания» зато берет на себя Город, «метафизика улице» (еще раз подчеркну на приемах гетеротопії – бесспорно успешной составляющей романа).

 

Очередная неглубокая проза о муках поэта.

Что-то там в в’їдливій ремарке Косынки про бедную нацию десяти миллионов поэтов было о одного писателя, так?…

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика