Новостная лента

Збигнев Герберт и Украина

24.08.2016

 

По случаю 19-й годовщины смерти польского поэта, драматурга и эссеиста Збигнева Герберта (28 июля 1998), который родился и провел первые 19 лет своей жизни во Львове, стоит привести малоизвестные эпизоды из биографии автора «Господина Cogito», подчеркивают его духовную связь с Украиной и с родным городом.

 

Збигнев Герберт. Фото А. Ялосінський. Сulture.pl

 

Эпизод И

 

В частном архиве Збигнева Герберта, что хранится в Национальной Библиотеке Польши (Варшава), находится шуточный коллаж [1; akc. 17 956 t. 13], который он создал в декабре 1991 года. Герберт вклеил свою портретную фотографию на фотографию с газетной полосы, что изображает Леонида Кравчука, Станислава Шушкевича и Бориса Ельцина во время встречи в Беловежской пуще. Бывшие руководители советских республик зафиксированные в момент после подписания соглашения о создании Содружества Независимых Государств. Удовлетворены политики хлопают в ладоши, позируя в телевизионных камер, а на втором плане на них одобрительно смотрит слегка улыбающийся поэт.

 

Авторский намерение можно интерпретировать как юмористическую манифестацию чувство триумфа, которое было обусловлено радостной новостью о ликвидации Советского Союза. Вклеив свою фотографию именно в том месте, где обычно находились портреты вождей, Герберт представил себя в роли лидера долгожданных общественно-политических преобразований, которого Кравчук, Шушкевич и Ельцин приветствуют аплодисментами и признают его заслуги в этот исторический момент.

 

Герберт был известен со своего многогранного чувства юмора, а также склонности к театральным перевоплощениям, как в творчестве, так и в товарищеском жизни. По свидетельствам друзей поэта, Герберт часто играл ради развлечения разнообразные роли. Он мог, например, со всей серьезностью представиться в административном учреждении Аристотелем или спросить, в каком кабинете он может найти своего друга Блеза Паскаля. А однажды в Париже он появился в большой компании приятелей переодетым в цыганку, причем перевоплотился настолько убедительно, что долго оставался неузнанным. Кроме того, склонность Герберта к автокреації и перевоплощений демонстрируют его многочисленные псевдонимы (Патрик, Стефан Марта, Болеслав Гертиньский), а также остроумные подписи в частной корреспонденции, как «Обер-Дионис», или изготовлена специальная печать: «Военачальник Самостоятельной Королевской Бригады Гусар Смерти», под которой он дописывал от руки: «Полковник Збигнев Герберт». В поэтическом творчестве эти черты характера воплотились во всеобъемлющей иронии, использовании лирических масок и создании разнообразных alter ego, самым известным из которых является фигура Господина Cogito.

 

Вспоминаю все это, чтобы показать, что шуточный коллаж гармонично вписывается в модель творческой и частной поведения поэта. Конечно, Герберт не имел никаких претензий на политическое лидерство, однако этим самоироничным жестом он символически увенчал, а вместе с тем и попрощался с другой своей ролью, с ролью духовного лидера борьбы с коммунистическим монстром. Увенчал – ведь образ морального авторитета и менестреля движения сопротивления, был отчасти навязанный ему духом времени, нашел свое логическое завершение в распаде СССР и Восточного блока. Попрощался – так под сам конец 80-х годов старый и серьезно болен Герберт изменил тональность своей поэзии. Сборники «Элегия на прощание» (1990), «Ровіґо» (1992) и «Эпилог бури» (1998) – это элегический триптих, в котором выдвигается на первый план метафизическое измерение человеческого существования, а также проблема телесности. Поэт явился в образе человека, что готовится к путешествию на другой берег бытия.

 

Другая ситуация была в 70-80-х годах. Классическая по своей сути, эмоционально уравновешенная и философски насыщенная поэзия Герберта воспринималась как гимн антикоммунистическому сопротивлению. В публичном пространстве сформировался образ автора «Господина Cogito» как барда движения «Солидарность», что было обусловлено потребностями времени и ожиданиям читателей, которые искали в литературе духовных ориентиров. Очевидно, потенциал такого прочтения был сосредоточен в самих текстах Герберта, поскольку сквозь утонченный интеллектуализм, отдаленные исторически-мифологические сюжеты пробивались однозначные намеки на общественно-политическую действительность Польской Народной Республики: судебные процессы, тюрьмы, ложь и идеологические манипуляции. В этой душной атмосфере стихотворение «Послание Господина Сogito» превратился в своего рода сакральный текст, призвал к действиям и определял модель поведения:

 

Иди до темной границы как те что шли перед тобой

по золотое руно небытия твою последнюю награду

 

иди випростаний среди тех которые на коленях

среди возвращенных спинами и тех что превратили в прах

 

ты уцелел не для того чтобы жить

у тебя мало времени надо дать свидетельство

 

любой отважный когда изменяет разум мужествен

в конечном счете только это чего-то стоит

 

а Гнев твой бессильный пусть будет как море

каждый раз как услышишь голос униженных и избитых

 

пусть не покинет тебя твоя сестра Пренебрежение

до шпионов палачей малодушных – они победят

пойдут на твои похороны и с облегчением бросят комок

а короед напишет твою биографию подправленную

 

и не прощай поистине не в твоих силах

прощать от имени тех, кого предали на рассвете

 

берегись однако ненужной гордыни

рассматривай в зеркале свое лицо шута

повторяй: я был призван – не было лучших

 

берегись черствости сердца люби утреннее источник

птицы с неизвестным именем зимний дуб

свет на стене роскошь неба

они не требуют твоего теплого дыхания

существуют для того чтобы говорить: никто тебя не утешит

 

чувай – когда свет в высотах дает знак – встань и иди

пока кровь вращает в груди твою темную звезду

 

повторяй старинные заклятия человечества сказки и легенды

ибо так ты получишь благо которого не добудешь

повторяй великие слова повторяй их упорно

как те что шли сквозь пустыню и гибли в песках

 

а наградят тебя за это тем что есть под рукой

бичами смеха убийством на помойке

 

иди только так тебя примут в гроздья холодных черепов

к грозди твоих предков: Гильгамеша Гектора Роланда

защитников безграничного королевства и испепеленного города

 

Будь верен иди*

 

Ярким примером антикоммунистической интерпретации творчества Герберта книга «История достоинства в Польше» («Z dziejów honoru w Polsce», 1985), которую Адама Михник написал в тюрьме. Текст Михника – это критический диалог с есеями Чеслава Милоша «Порабощенный разум» («Zniewolony umysł», 1953), в которых на примере четырех польских писателей Нобелевский лауреат продемонстрировал механизмы порабощения людей в условиях тоталитарного режима. Адам Михник, наоборот, использовал четыре творческие биографии, чтобы показать образцы несгибаемости и верности убеждениям даже несмотря на давление системы. Один из разделов этой книги посвящен философу Генрику Ельзенберґу, который был наставником Герберта, а другой – самому поэту.

 

Герберт воспринимал свою роль без лишнего пафоса и пытался отстранялся от нее, однако был ангажирован в сопротивление, который проявлялся прежде всего в желании разделить судьбу с соотечественниками. Поэтому, несмотря на многочисленные заграничные путешествия, он постоянно возвращался «на каменное лоно / родины» («Господин Cogito – возвращение»). Описывая тоталитарную действительность коммунистической Польши, Герберт часто обращался к анималистических метафор, как, например, в письме к марку Валіцького после возвращения в Польшу весной 1970 года:

 

Извини, что так долго не писал […] но было много работы и настроение в армии был дохлый, какая-то бесконечная зима, мокрая и холодная ранняя весна, а к тому же ностальгия и тоска. В рамках этих последних я решил поехать в Польшу. У меня было ощущение, будто я вхожу в клетку с диким зверем. Дикий зверь не разорвал, но пытался укусить. [2; 339-340]

 

Подобная метафоризация появляется в письме к Юлии Гартвіґ, датированным весной 1973 года:

 

Я вернулся, потому что на Западе я могу зарабатывать и иметь так называемый покой, но не могу писать. (А точнее могу писать мало, но не известно для чего) […] Бестия сдыхает, но не знаю будем ли мы ее хоронить. [2;182]

 

Эти примеры – не единичные, и не ограничиваются лишь частной корреспонденции. В поэтическом творчестве образ поединке со зверем нашел, пожалуй, наиболее полное выражение в стихотворении «Монстр Господина Cogito», который был впервые напечатан в 1974 году и вошел в сборник «Рапорт из осажденного города» (1983). В этом тексте Герберт сравнил Господина Cogito с покровителем рыцарства, который был в значительно лучшей ситуации, когда сражался с драконом:

 

Счастливый святой Юрий

из рыцарского седла

мог точно оценить

силу и движения дракона

 

первое правило стратегии

меткая оценка врага

 

Господин Cogito

в худшей ситуации

 

он сидит в низком

седле долины

которую окутывает густой туман

 

сквозь туман невозможно заметить

горящих глаз

ненасытных когтей

пасти

 

сквозь туман

видно только

как мерцает небытие

 

монстр Господина Cogito

лишенный измерений

 

трудно его описать

не поддается дефинициям

 

он как огромная депрессия

что расстилается над страной

 

не удастся его проколоть

пером

аргументом

копьем […]

 

Шуточный коллаж важен не только потому, что символизирует собой победу Господина Cogito над аморфным чудовищем, но еще и по причинам психологическим, ведь распад СССР стал для Герберта кульминацией долгого и болезненного процесса примирения с потерей родного города. Ностальгия по Львову – это скрытый, но сквозной мотив его поэзии. Поэт был свидетелем захвата города Красной армией в сентябре 1939 года, потом пережил гитлеровскую оккупацию и оставил Львов вместе с семьей накануне советского «освобождения». Все эти события глубоко травмировали Герберта, а потерянный город осталось в сознании поэта в плену чудовища:

 

В самом уголке этой старой карты есть край, за которым скучаю. Это родина яблок, пагорків, ленивых рек, терпкого вина и любви. К сожалению, большой паук окутал его сетями и липкой слюной закрыл стражи залога мечтаний.

 

Так всегда: ангел с огненным мечом, паук, совести.

(«Край»)

 

В перспективе тоски по потерянным городом, освобождения «родины яблок» из тенет красного паука, и как результат – получения Украиной независимости, кажется, были решающими факторами, позволившими Герберту примириться с личной потерей. Демонстрируют это следующие два эпизода из биографии поэта, которые состоялись летом 1990 года.

 

Мемориальная табличка на доме, где жил Герберт, вблизи Винниковского рынка (Лычаковская, 55)

 

Эпизод II

 

Из воспоминаний Густава Герлінга-Ґрудзіньського и Ежи Ґедройця, которые приводит Йоанна Седлецкая в противоречивой биографии Герберта «Учитель поэзии» («Pan od poezji», 2002), можно узнать о конфликте между поэтом и Ежи Ґедройцем и Зофією Герц – соучредителем Литературного Института в Париже и журнала «Культура». Причины конфликта достигали прежних недоразумений и, наверное, основывалась прежде всего на различии характеров, а уже потом – на мировоззренческих и политических разногласиях. Катализатором спора была распря вокруг гонорара за сборник «Элегия на прощание», который – со слов Ґедройця – Герберт считал недостаточным. В результате поэт отказался от денег и пожертвовал свое авторское вознаграждение на украинскую школу.

 

Подробности конфликта малоизвестные и останутся, видимо, неясными, поскольку большинство свидетелей и вовлеченных в него лиц уже не живут. Однако переписка между Гербертом и редакцией «Культуры», которое хранится в архиве Збигнева Герберта, хотя и не знакомит с деталями недоразумение, однако, во-первых, частично открывает мотивацию поэта, а во-вторых, демонстрирует, что стороны конфликта по крайней мере в корреспонденции сохраняли друг к другу уважение, а общение не прекратилось. Последнее важно, учитывая то, что Седлецкая описывает конфликт в слишком черных красках.

 

Итак, 23 мая 1990 года в Париже вышел в свет сборник Герберта в рамках Библиотеки «Культуры». Где-то в начале июня произошел конфликт, первым свидетельством которого является письмо Герберта от 28 июля 1990 года в Ґедройця: «Глубокоуважаемый и Дорогой Господин Редактор, полностью назначаю мой гонорар за сборник стихов «Элегия на прощание» на интернат украинского лицея в Легнице» [1; akc. 17 972]. На письмо Герберта ответила Зофия Герц 2 августа 1990 года:

 

Дорогой Збышек, […] в понедельник почта принесла Твое письмо к Ежи, в котором просишь пересказать Твой гонорар на интернат украинского лицея в Легнице. Должен признаться, что меня это немного удивило. В конце концов, гонорар не грандиозный, но и Вы не в лучшем материальном состоянии. Так почему ты принял такое решение? Я восприняла это, как своего рода выставление дела напоказ. Мне действительно было больно, потому что если бы действительно был какой-то повод, надо было позвонить и сказать. Если действительно у тебя было намерение передать дар на этот интернат, то, видимо, ты не думал отказываться от целого гонорара. [1; akc. 17 972]

 

6 августа 1990 года Збигнев Герберт подтвердил свое намерение, мотивируя это расчетом с украинцами, который он иронично выразил в категории «мести»:

 

[…] На самом деле, с моей стороны не имеет ни тени претензий. Наша материальная ситуация временно улучшилась, поэтому я осуществил свой давний план, чтобы присоединиться к Вашей благочестивой акции построения украинского лицея в Легнице.

Как сама пишешь, мой гонорар за сборник «Элегия на прощание» не грандиозный, поэтому не имеет никакого смысла делить его на две менее грандиозные половины.

У меня с украинцами, как у человека, родилась и воспиталась в Львове, много нерешенных дел и счетов. Просто возникла возможность, что я могу сделать хоть какую-то мелочь. Поэтому хочу поблагодарить вас за инициативу, к которой включаюсь без всяких оговорок. [1; akc. 17 972]

 

Авторское вознаграждение была полностью пожертвована на нужды образовательного учреждения, о чем свидетельствует запись в сентябрьском номере «Культуры» за 1990 год, где в рубрике «Взносы на интернат украинского лицея» указано: «Збигнев Герберт, Париж, гонорар за «Элегию на прощание», 3 тыс. франков».

 

Жест Герберта можно было бы воспринимать как демонстрацию обиды и попытку задеть чувства украинофила Ґедройця. Если бы это действительно было так, то его пожертвование на украинскую школу не имела никакого символического значения. Однако следующий эпизод из биографии поэта, свидетельствует о его искреннее желание сделать что-то полезное для украинской общины. Эпизод этот был неизвестен ни Ежи Гедройцю, ни Зофії Герц, ни более широкому кругу знакомых, поскольку стал публичным фактом только после посмертного издания семейной корреспонденции поэта.

 

Эпизод III

 

3 августа 1990 года Герберт получил письмо от сестры, в котором она описывала впечатления от поездки во Львов:

 

В начале мая я была с Рафалом во Львове. На ратуше развевался желто-голубой флаг, уже не красный, потому что на местных выборах победили национал-демократические силы. Отношение к полякам, которые массово сюда прибывают, положительное. Кладбище Орлят упорядочивается: на могилах выдающихся поляков – Конопницкой, Запольской – свежие цветы. Мы убрались на близлежащих гробницах возле захоронения дяди-генерала и Янушка. Могилу бабушке не удалось найти и на этот раз. Я самостоятельно занимаюсь понемногу делом компенсации за имущество, которое осталось во Львове. Наверное из этого ничего не выйдет, но ради принципа. Сейчас я нахожусь на этапе переноса рассмотрения наследственного производства из суда в Сопоте в Отвоцьку. Вышли, пожалуйста, доверенность, чтобы я могла выступать от Твоего имени, ведь ты второй наследник. [3; 480]

 

Збигнев Герберт отписал на письмо сестры 6 августа 1990 года, то есть того самого дня, которого подтвердил редакции «Культуры» свое намерение пожертвовать гонорар на украинскую школу:

 

Ты очень интересно описываешь свое путешествие во Львов и я восхищаюсь Твоей любознательностью в деле розыска могил наших Родственников. Приобщаю к письму нотариально заверенную доверенность вместе с заявлением, что я не предъявляю никаких прав собственности на наследственное имущество. На этом дело считаю закрытой, по крайней мере относительно себя. [3; 481]

 

Вероятно, что решение Герберта отказаться от усилий, направленных на получение компенсации за утраченное во Львове имущество, было обусловлено скепсисом относительно положительного решения судебного дела. Возможно, он просто не имел желания тратить душевную энергию на несущественные дела. Однако, я склоняюсь к другой интерпретации, согласно которой пожертвование гонорара на украинский образовательное учреждение, а также отречение имущественных претензий, является свидетельством, что несмотря на личные и мировоззренческие разногласия с группой «Культуры», Герберт был убежден в правильности проекта «Украина – Литва – Беларусь». Главная идея геополитической концепции «УЛБ», которая была сформулирована еще в начале 50-х годов Ґедройцем и Юліушом Мєрошевським на ламах «Культуры» и заложила фундамент современной восточной политики Польши, заключается в том, что для нормализации отношений с восточными соседями поляки должны отказаться от претензий на бывшие территории, а независимость Украины, Беларуси и Литва являются залогом суверенитета Польши.

 

В свете этого предположения поступки Герберта можно рассматривать как реализацию концепции «УБЛ» в рамках индивидуальной биографии, которая помогла поэту примириться с травматической потерей семейного города. В творческой плоскости это подтверждает интересный факт: начиная от сборника «Элегия на прощание», до сих пор неназванный в поэзии Герберта Львов с каждым разом приобретает все более отчетливые черты, чтобы в конце в последней поэтической книге – «Эпилог бури» – быть названным по имени: «отраженный в стеклах / заглохший / Львов / спокойный / светлый / подсвечник слез» («Высокий замок»). Но это – уже другая история.

 

 

Источники:

Сигнатуры архивных материалов по изданию: Archiwum Zbigniewa Herberta: Inwentarz, oprac. H. Citko, Warszawa 2008.

Wierność. Wspomnienia o Zbigniewie Herbercie, red. i oprac. A. Romaniuk, Warszawa 2014.

Zbigniew Herbert. Korespondencja rodzina, Lublin 2008.

 

*Все фрагменты поэзии и корреспонденции в переводе Валерия Бутевича

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Новостная лента

Збигнев Герберт и Украина

24.08.2016

 

По случаю 19-й годовщины смерти польского поэта, драматурга и эссеиста Збигнева Герберта (28 июля 1998), который родился и провел первые 19 лет своей жизни во Львове, стоит привести малоизвестные эпизоды из биографии автора «Господина Cogito», подчеркивают его духовную связь с Украиной и с родным городом.

 

Збигнев Герберт. Фото А. Ялосінський. Сulture.pl

 

Эпизод И

 

В частном архиве Збигнева Герберта, что хранится в Национальной Библиотеке Польши (Варшава), находится шуточный коллаж [1; akc. 17 956 t. 13], который он создал в декабре 1991 года. Герберт вклеил свою портретную фотографию на фотографию с газетной полосы, что изображает Леонида Кравчука, Станислава Шушкевича и Бориса Ельцина во время встречи в Беловежской пуще. Бывшие руководители советских республик зафиксированные в момент после подписания соглашения о создании Содружества Независимых Государств. Удовлетворены политики хлопают в ладоши, позируя в телевизионных камер, а на втором плане на них одобрительно смотрит слегка улыбающийся поэт.

 

Авторский намерение можно интерпретировать как юмористическую манифестацию чувство триумфа, которое было обусловлено радостной новостью о ликвидации Советского Союза. Вклеив свою фотографию именно в том месте, где обычно находились портреты вождей, Герберт представил себя в роли лидера долгожданных общественно-политических преобразований, которого Кравчук, Шушкевич и Ельцин приветствуют аплодисментами и признают его заслуги в этот исторический момент.

 

Герберт был известен со своего многогранного чувства юмора, а также склонности к театральным перевоплощениям, как в творчестве, так и в товарищеском жизни. По свидетельствам друзей поэта, Герберт часто играл ради развлечения разнообразные роли. Он мог, например, со всей серьезностью представиться в административном учреждении Аристотелем или спросить, в каком кабинете он может найти своего друга Блеза Паскаля. А однажды в Париже он появился в большой компании приятелей переодетым в цыганку, причем перевоплотился настолько убедительно, что долго оставался неузнанным. Кроме того, склонность Герберта к автокреації и перевоплощений демонстрируют его многочисленные псевдонимы (Патрик, Стефан Марта, Болеслав Гертиньский), а также остроумные подписи в частной корреспонденции, как «Обер-Дионис», или изготовлена специальная печать: «Военачальник Самостоятельной Королевской Бригады Гусар Смерти», под которой он дописывал от руки: «Полковник Збигнев Герберт». В поэтическом творчестве эти черты характера воплотились во всеобъемлющей иронии, использовании лирических масок и создании разнообразных alter ego, самым известным из которых является фигура Господина Cogito.

 

Вспоминаю все это, чтобы показать, что шуточный коллаж гармонично вписывается в модель творческой и частной поведения поэта. Конечно, Герберт не имел никаких претензий на политическое лидерство, однако этим самоироничным жестом он символически увенчал, а вместе с тем и попрощался с другой своей ролью, с ролью духовного лидера борьбы с коммунистическим монстром. Увенчал – ведь образ морального авторитета и менестреля движения сопротивления, был отчасти навязанный ему духом времени, нашел свое логическое завершение в распаде СССР и Восточного блока. Попрощался – так под сам конец 80-х годов старый и серьезно болен Герберт изменил тональность своей поэзии. Сборники «Элегия на прощание» (1990), «Ровіґо» (1992) и «Эпилог бури» (1998) – это элегический триптих, в котором выдвигается на первый план метафизическое измерение человеческого существования, а также проблема телесности. Поэт явился в образе человека, что готовится к путешествию на другой берег бытия.

 

Другая ситуация была в 70-80-х годах. Классическая по своей сути, эмоционально уравновешенная и философски насыщенная поэзия Герберта воспринималась как гимн антикоммунистическому сопротивлению. В публичном пространстве сформировался образ автора «Господина Cogito» как барда движения «Солидарность», что было обусловлено потребностями времени и ожиданиям читателей, которые искали в литературе духовных ориентиров. Очевидно, потенциал такого прочтения был сосредоточен в самих текстах Герберта, поскольку сквозь утонченный интеллектуализм, отдаленные исторически-мифологические сюжеты пробивались однозначные намеки на общественно-политическую действительность Польской Народной Республики: судебные процессы, тюрьмы, ложь и идеологические манипуляции. В этой душной атмосфере стихотворение «Послание Господина Сogito» превратился в своего рода сакральный текст, призвал к действиям и определял модель поведения:

 

Иди до темной границы как те что шли перед тобой

по золотое руно небытия твою последнюю награду

 

иди випростаний среди тех которые на коленях

среди возвращенных спинами и тех что превратили в прах

 

ты уцелел не для того чтобы жить

у тебя мало времени надо дать свидетельство

 

любой отважный когда изменяет разум мужествен

в конечном счете только это чего-то стоит

 

а Гнев твой бессильный пусть будет как море

каждый раз как услышишь голос униженных и избитых

 

пусть не покинет тебя твоя сестра Пренебрежение

до шпионов палачей малодушных – они победят

пойдут на твои похороны и с облегчением бросят комок

а короед напишет твою биографию подправленную

 

и не прощай поистине не в твоих силах

прощать от имени тех, кого предали на рассвете

 

берегись однако ненужной гордыни

рассматривай в зеркале свое лицо шута

повторяй: я был призван – не было лучших

 

берегись черствости сердца люби утреннее источник

птицы с неизвестным именем зимний дуб

свет на стене роскошь неба

они не требуют твоего теплого дыхания

существуют для того чтобы говорить: никто тебя не утешит

 

чувай – когда свет в высотах дает знак – встань и иди

пока кровь вращает в груди твою темную звезду

 

повторяй старинные заклятия человечества сказки и легенды

ибо так ты получишь благо которого не добудешь

повторяй великие слова повторяй их упорно

как те что шли сквозь пустыню и гибли в песках

 

а наградят тебя за это тем что есть под рукой

бичами смеха убийством на помойке

 

иди только так тебя примут в гроздья холодных черепов

к грозди твоих предков: Гильгамеша Гектора Роланда

защитников безграничного королевства и испепеленного города

 

Будь верен иди*

 

Ярким примером антикоммунистической интерпретации творчества Герберта книга «История достоинства в Польше» («Z dziejów honoru w Polsce», 1985), которую Адама Михник написал в тюрьме. Текст Михника – это критический диалог с есеями Чеслава Милоша «Порабощенный разум» («Zniewolony umysł», 1953), в которых на примере четырех польских писателей Нобелевский лауреат продемонстрировал механизмы порабощения людей в условиях тоталитарного режима. Адам Михник, наоборот, использовал четыре творческие биографии, чтобы показать образцы несгибаемости и верности убеждениям даже несмотря на давление системы. Один из разделов этой книги посвящен философу Генрику Ельзенберґу, который был наставником Герберта, а другой – самому поэту.

 

Герберт воспринимал свою роль без лишнего пафоса и пытался отстранялся от нее, однако был ангажирован в сопротивление, который проявлялся прежде всего в желании разделить судьбу с соотечественниками. Поэтому, несмотря на многочисленные заграничные путешествия, он постоянно возвращался «на каменное лоно / родины» («Господин Cogito – возвращение»). Описывая тоталитарную действительность коммунистической Польши, Герберт часто обращался к анималистических метафор, как, например, в письме к марку Валіцького после возвращения в Польшу весной 1970 года:

 

Извини, что так долго не писал […] но было много работы и настроение в армии был дохлый, какая-то бесконечная зима, мокрая и холодная ранняя весна, а к тому же ностальгия и тоска. В рамках этих последних я решил поехать в Польшу. У меня было ощущение, будто я вхожу в клетку с диким зверем. Дикий зверь не разорвал, но пытался укусить. [2; 339-340]

 

Подобная метафоризация появляется в письме к Юлии Гартвіґ, датированным весной 1973 года:

 

Я вернулся, потому что на Западе я могу зарабатывать и иметь так называемый покой, но не могу писать. (А точнее могу писать мало, но не известно для чего) […] Бестия сдыхает, но не знаю будем ли мы ее хоронить. [2;182]

 

Эти примеры – не единичные, и не ограничиваются лишь частной корреспонденции. В поэтическом творчестве образ поединке со зверем нашел, пожалуй, наиболее полное выражение в стихотворении «Монстр Господина Cogito», который был впервые напечатан в 1974 году и вошел в сборник «Рапорт из осажденного города» (1983). В этом тексте Герберт сравнил Господина Cogito с покровителем рыцарства, который был в значительно лучшей ситуации, когда сражался с драконом:

 

Счастливый святой Юрий

из рыцарского седла

мог точно оценить

силу и движения дракона

 

первое правило стратегии

меткая оценка врага

 

Господин Cogito

в худшей ситуации

 

он сидит в низком

седле долины

которую окутывает густой туман

 

сквозь туман невозможно заметить

горящих глаз

ненасытных когтей

пасти

 

сквозь туман

видно только

как мерцает небытие

 

монстр Господина Cogito

лишенный измерений

 

трудно его описать

не поддается дефинициям

 

он как огромная депрессия

что расстилается над страной

 

не удастся его проколоть

пером

аргументом

копьем […]

 

Шуточный коллаж важен не только потому, что символизирует собой победу Господина Cogito над аморфным чудовищем, но еще и по причинам психологическим, ведь распад СССР стал для Герберта кульминацией долгого и болезненного процесса примирения с потерей родного города. Ностальгия по Львову – это скрытый, но сквозной мотив его поэзии. Поэт был свидетелем захвата города Красной армией в сентябре 1939 года, потом пережил гитлеровскую оккупацию и оставил Львов вместе с семьей накануне советского «освобождения». Все эти события глубоко травмировали Герберта, а потерянный город осталось в сознании поэта в плену чудовища:

 

В самом уголке этой старой карты есть край, за которым скучаю. Это родина яблок, пагорків, ленивых рек, терпкого вина и любви. К сожалению, большой паук окутал его сетями и липкой слюной закрыл стражи залога мечтаний.

 

Так всегда: ангел с огненным мечом, паук, совести.

(«Край»)

 

В перспективе тоски по потерянным городом, освобождения «родины яблок» из тенет красного паука, и как результат – получения Украиной независимости, кажется, были решающими факторами, позволившими Герберту примириться с личной потерей. Демонстрируют это следующие два эпизода из биографии поэта, которые состоялись летом 1990 года.

 

Мемориальная табличка на доме, где жил Герберт, вблизи Винниковского рынка (Лычаковская, 55)

 

Эпизод II

 

Из воспоминаний Густава Герлінга-Ґрудзіньського и Ежи Ґедройця, которые приводит Йоанна Седлецкая в противоречивой биографии Герберта «Учитель поэзии» («Pan od poezji», 2002), можно узнать о конфликте между поэтом и Ежи Ґедройцем и Зофією Герц – соучредителем Литературного Института в Париже и журнала «Культура». Причины конфликта достигали прежних недоразумений и, наверное, основывалась прежде всего на различии характеров, а уже потом – на мировоззренческих и политических разногласиях. Катализатором спора была распря вокруг гонорара за сборник «Элегия на прощание», который – со слов Ґедройця – Герберт считал недостаточным. В результате поэт отказался от денег и пожертвовал свое авторское вознаграждение на украинскую школу.

 

Подробности конфликта малоизвестные и останутся, видимо, неясными, поскольку большинство свидетелей и вовлеченных в него лиц уже не живут. Однако переписка между Гербертом и редакцией «Культуры», которое хранится в архиве Збигнева Герберта, хотя и не знакомит с деталями недоразумение, однако, во-первых, частично открывает мотивацию поэта, а во-вторых, демонстрирует, что стороны конфликта по крайней мере в корреспонденции сохраняли друг к другу уважение, а общение не прекратилось. Последнее важно, учитывая то, что Седлецкая описывает конфликт в слишком черных красках.

 

Итак, 23 мая 1990 года в Париже вышел в свет сборник Герберта в рамках Библиотеки «Культуры». Где-то в начале июня произошел конфликт, первым свидетельством которого является письмо Герберта от 28 июля 1990 года в Ґедройця: «Глубокоуважаемый и Дорогой Господин Редактор, полностью назначаю мой гонорар за сборник стихов «Элегия на прощание» на интернат украинского лицея в Легнице» [1; akc. 17 972]. На письмо Герберта ответила Зофия Герц 2 августа 1990 года:

 

Дорогой Збышек, […] в понедельник почта принесла Твое письмо к Ежи, в котором просишь пересказать Твой гонорар на интернат украинского лицея в Легнице. Должен признаться, что меня это немного удивило. В конце концов, гонорар не грандиозный, но и Вы не в лучшем материальном состоянии. Так почему ты принял такое решение? Я восприняла это, как своего рода выставление дела напоказ. Мне действительно было больно, потому что если бы действительно был какой-то повод, надо было позвонить и сказать. Если действительно у тебя было намерение передать дар на этот интернат, то, видимо, ты не думал отказываться от целого гонорара. [1; akc. 17 972]

 

6 августа 1990 года Збигнев Герберт подтвердил свое намерение, мотивируя это расчетом с украинцами, который он иронично выразил в категории «мести»:

 

[…] На самом деле, с моей стороны не имеет ни тени претензий. Наша материальная ситуация временно улучшилась, поэтому я осуществил свой давний план, чтобы присоединиться к Вашей благочестивой акции построения украинского лицея в Легнице.

Как сама пишешь, мой гонорар за сборник «Элегия на прощание» не грандиозный, поэтому не имеет никакого смысла делить его на две менее грандиозные половины.

У меня с украинцами, как у человека, родилась и воспиталась в Львове, много нерешенных дел и счетов. Просто возникла возможность, что я могу сделать хоть какую-то мелочь. Поэтому хочу поблагодарить вас за инициативу, к которой включаюсь без всяких оговорок. [1; akc. 17 972]

 

Авторское вознаграждение была полностью пожертвована на нужды образовательного учреждения, о чем свидетельствует запись в сентябрьском номере «Культуры» за 1990 год, где в рубрике «Взносы на интернат украинского лицея» указано: «Збигнев Герберт, Париж, гонорар за «Элегию на прощание», 3 тыс. франков».

 

Жест Герберта можно было бы воспринимать как демонстрацию обиды и попытку задеть чувства украинофила Ґедройця. Если бы это действительно было так, то его пожертвование на украинскую школу не имела никакого символического значения. Однако следующий эпизод из биографии поэта, свидетельствует о его искреннее желание сделать что-то полезное для украинской общины. Эпизод этот был неизвестен ни Ежи Гедройцю, ни Зофії Герц, ни более широкому кругу знакомых, поскольку стал публичным фактом только после посмертного издания семейной корреспонденции поэта.

 

Эпизод III

 

3 августа 1990 года Герберт получил письмо от сестры, в котором она описывала впечатления от поездки во Львов:

 

В начале мая я была с Рафалом во Львове. На ратуше развевался желто-голубой флаг, уже не красный, потому что на местных выборах победили национал-демократические силы. Отношение к полякам, которые массово сюда прибывают, положительное. Кладбище Орлят упорядочивается: на могилах выдающихся поляков – Конопницкой, Запольской – свежие цветы. Мы убрались на близлежащих гробницах возле захоронения дяди-генерала и Янушка. Могилу бабушке не удалось найти и на этот раз. Я самостоятельно занимаюсь понемногу делом компенсации за имущество, которое осталось во Львове. Наверное из этого ничего не выйдет, но ради принципа. Сейчас я нахожусь на этапе переноса рассмотрения наследственного производства из суда в Сопоте в Отвоцьку. Вышли, пожалуйста, доверенность, чтобы я могла выступать от Твоего имени, ведь ты второй наследник. [3; 480]

 

Збигнев Герберт отписал на письмо сестры 6 августа 1990 года, то есть того самого дня, которого подтвердил редакции «Культуры» свое намерение пожертвовать гонорар на украинскую школу:

 

Ты очень интересно описываешь свое путешествие во Львов и я восхищаюсь Твоей любознательностью в деле розыска могил наших Родственников. Приобщаю к письму нотариально заверенную доверенность вместе с заявлением, что я не предъявляю никаких прав собственности на наследственное имущество. На этом дело считаю закрытой, по крайней мере относительно себя. [3; 481]

 

Вероятно, что решение Герберта отказаться от усилий, направленных на получение компенсации за утраченное во Львове имущество, было обусловлено скепсисом относительно положительного решения судебного дела. Возможно, он просто не имел желания тратить душевную энергию на несущественные дела. Однако, я склоняюсь к другой интерпретации, согласно которой пожертвование гонорара на украинский образовательное учреждение, а также отречение имущественных претензий, является свидетельством, что несмотря на личные и мировоззренческие разногласия с группой «Культуры», Герберт был убежден в правильности проекта «Украина – Литва – Беларусь». Главная идея геополитической концепции «УЛБ», которая была сформулирована еще в начале 50-х годов Ґедройцем и Юліушом Мєрошевським на ламах «Культуры» и заложила фундамент современной восточной политики Польши, заключается в том, что для нормализации отношений с восточными соседями поляки должны отказаться от претензий на бывшие территории, а независимость Украины, Беларуси и Литва являются залогом суверенитета Польши.

 

В свете этого предположения поступки Герберта можно рассматривать как реализацию концепции «УБЛ» в рамках индивидуальной биографии, которая помогла поэту примириться с травматической потерей семейного города. В творческой плоскости это подтверждает интересный факт: начиная от сборника «Элегия на прощание», до сих пор неназванный в поэзии Герберта Львов с каждым разом приобретает все более отчетливые черты, чтобы в конце в последней поэтической книге – «Эпилог бури» – быть названным по имени: «отраженный в стеклах / заглохший / Львов / спокойный / светлый / подсвечник слез» («Высокий замок»). Но это – уже другая история.

 

 

Источники:

Сигнатуры архивных материалов по изданию: Archiwum Zbigniewa Herberta: Inwentarz, oprac. H. Citko, Warszawa 2008.

Wierność. Wspomnienia o Zbigniewie Herbercie, red. i oprac. A. Romaniuk, Warszawa 2014.

Zbigniew Herbert. Korespondencja rodzina, Lublin 2008.

 

*Все фрагменты поэзии и корреспонденции в переводе Валерия Бутевича

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика